Новые области практики для гештальт-специалистов в организациях

Дорогие друзья, уважаемые коллеги, здравствуйте. Рад приветствовать вас на второй конференции, посвящённой организационному развитию и консультированию организаций в Гештальт-подходе, в Санкт-Петербурге, под эгидой Восточно-Европейского Гештальт-Института. В прошлом году мы впервые открыли этот жанр, а в этом продолжаем и будем развивать наши идеи.

Приятно видеть знакомые лица, видеть новых людей. Некоторых из вас я не видел уже много лет. Я предвкушаю осмысленное, плодотворное взаимодействие и сотрудничество. Надеюсь, эти дни будут живыми и интересными, мы сможем породить новые идеи, а может быть, родятся и новые практики. Приветствую всех, кто приехал из разных городов: география у нас широкая, и вы сможете познакомиться друг с другом поближе.

Отдельно я приветствую дедушку нашего института, дорогого профессора Шона Гафни, который всегда прилетает к нам из Ирландии — сердцем он из Ирландии. Хотя географически они с Евгением Малини прилетели из одного аэропорта Арланда в Стокгольме. Так случилось, что старые друзья теперь живут в одном городе: Евгений — из Каталонии, Шон — из Дублина, Ирландия, но живут они рядом, в Стокгольме. После короткого перелёта два прекрасных мастера будут открывать и продолжать нашу неделю организационного развития. Передаю слово профессору Гафни.

Сегодня утром я не мог найти свои галоши. Я жил у семьи Кости и попросил его помочь мне. Конечно, он помог. Потом мы ехали в лифте, и он напомнил мне о разговоре, который состоялся несколько лет назад в маленьком спа-отеле в Греции, где Костя помог мне выбраться из джакузи. Мы говорили тогда о возрасте. А сегодня он напомнил мне об этом после того, как мы около получаса искали мои очки: один из признаков возраста — не помнить, куда ты их положил.

Нам пришлось согласиться, что с возрастом мы, возможно, не становимся мудрее. Но приобретаем что-то другое. Я думал, что именно приобретаю я. Например, возможность приезжать в Петербург, работать в Костином институте, быть гостем у него и его семьи. Так я становлюсь дедушкой — для всех детей. И для меня это очень важно, потому что в этом есть своя мудрость: у тебя появляется место в жизни других людей.

Потом я понял, что для студентов института и участников воркшопов, которые я здесь веду, я тоже дедушка. Возможно, для кого-то из вас. И в этой дедушкиной позиции по отношению к институту я приветствую вас на конференции. Спасибо большое.

Рабочую часть нашей конференции открывает и продолжает Евгений Малини со своим масштабным стартовым выступлением. Когда мы договаривались о работе, Евгений сказал: «Я хочу работать каждый день». Я ответил: «Послушайте, нет нужды работать каждый день. Можно сколько-то поработать, сколько-то не поработать». Но он сказал: «Нет, я приезжаю и хочу работать каждый день». Вот так поступают каталонские люди. Евгений Малини.

У меня здесь подсказки. Я всё ещё интересуюсь, что Константин сказал обо мне, когда представлял. Первого я до сих пор не понял. И второго тоже: я не знаю, зачем он меня пригласил. Вам решать, возможно, он ошибся.

Я фрик, ботан. Я очень много знаю об одной вещи и почти ничего — обо всём остальном. Единственное, о чём я знаю, — как сопровождать изменения так, чтобы их влияние было максимальным, а боль и неприятности от них — минимальными. Поэтому, когда я работаю, я не нейтрален: я всегда думаю о том, как поддержать клиента, чтобы иметь больше влияния с меньшей болью.

Много лет назад, примерно двадцать пять лет назад, я решил, что я не учитель, а консультант. Но я консультант, который пытается понять и объяснить, что он делает и почему. Сегодня я хочу поговорить о том, как уровни видения системы и ситуации связаны с нашим выбором путей, через которые мы становимся агентами изменений.

Я до сих пор не встречал ни одного профессионала, особенно Гештальт-профессионала, который не хотел бы привнести в мир что-то новое или изменить что-то существующее. Один из способов структурировать системные масштабы — представить их как лестницу или лифт: двигаться снизу вверх, от внутренней жизни отдельного человека к планете. Но можно представить это и как круг.

Например, есть внутренняя жизнь, отдельный человек, межличностные отношения, пары, трио, подгруппы, группы, проекты, бизнесы, организации, поле деятельности, страны, международные и региональные отношения — и, наконец, планета.

Кто-то начинает карьеру агента изменений с движения внутрь, с исследования внутреннего мира. А кто-то — с желания изменить мир. Почему один человек выбирает один путь, а другой — другой, очень индивидуально. На воркшопе в среду, четверг и пятницу мы сможем с этим поработать. Сейчас это просто наблюдение.

Часто мы начинаем двигаться в одном направлении, а потом замечаем, что этого недостаточно, и обращаемся к другому. В моей жизни было именно так. Я вырос при диктатуре. Помню, как в детстве каждое утро в школе начиналось с фашистских песен. Это так злило меня, что прежде всего я хотел изменить внешний мир.

Но у меня совершенно не было контакта с тем, кто я есть. Лишь много лет спустя, когда я стал иммигрантом в Швеции, я оказался в положении нового человека в стране, где никого не знал. У меня больше не было мира, который я мог бы менять. Что делать с этой яростью, если ты хочешь изменить мир, но не имеешь с ним контакта? Становишься терапевтом и пытаешься изменить себя. Так сделал я.

В какой-то момент я начал понимать, что внутреннее и внешнее связаны. Я сидел в своём терапевтическом кабинете и думал: что я делаю здесь, разговаривая со всеми этими людьми, которые считают себя несчастными из-за несчастливого детства, когда сейчас они работают на бессмысленной работе, с авторитарными руководителями, в организациях, не позволяющих им отдавать лучшее, что у них есть?

И я решил, что не хочу продолжать работать только внутри, а хочу двигаться вовне. Но на этот раз — с немного большим, пусть и не слишком большим, осознанием того, кто я.

Я рассказываю эту историю, чтобы она стала поводом для вашей собственной рефлексии. Риск движения внутрь состоит в том, что можно застрять в себе, в своём одиночестве, в этом «ом». Это вполне законно, но я сомневаюсь, насколько велико в таком случае ваше влияние на мир.

Но мы видели и людей, которые застревали снаружи и полностью теряли контакт со своей внутренней жизнью, со своей человечностью. Бывают люди, искренне мотивированные делать что-то для бедных мира, а в какой-то момент их ловят на насилии над горничными в отелях.

Лучшие агенты изменений, которых я встречал, — это люди, способные, пусть не в каждый отдельный момент, но хотя бы в определённые периоды жизни двигаться и в одном направлении, и в другом.

Даже если вы психотерапевт и масштаб системы, в котором вы работаете, — это жизнь индивида, межличностные отношения, возможно, пары и трио, то в терминах Гештальта это ваша фигура. Но вам нужно осознавать, что более широкий контекст остаётся фоном. Иначе вы будете давать внутриличностные объяснения множеству проблем, приходящих из мира.

Если же вы работаете со стратегическими или организационными вопросами, то фоном для вас должны оставаться отдельные люди, отношения и всё остальное. Иначе вы будете видеть всё исключительно как структурные проблемы.

Я видел очень немногих людей — сам я не из их числа, — которые становятся настоящими мастерами изменений, мастерами агентности. Такие люди умеют двигаться, как на качелях, в разных направлениях.

При этом существуют и другие специфические пути, которыми люди идут, становясь осознанными агентами изменений. Не все со мной согласятся, но это лучшее объяснение, которое я могу предложить.

Всё начинается в раю. Не в библейском раю, а в личном. Это состояние любопытства, спонтанности и возбуждения. Оно присутствует в нашей жизни с детства — в моменте, когда можно сказать: «Смотри, папа, я умею ездить на велосипеде без поддерживающих колёс».

Каждый раз, когда мы начинаем новый проект и ещё не слишком ранены предыдущим опытом, возникает и профессиональный рай. «Вау, они хотят, чтобы я работал с ними». Мы входим в проект с этим чувством — а потом случается что-то неприятное. Что угодно.

Например, ребёнок говорит: «Смотри, папа, я еду без поддерживающих колёс», а отец продолжает смотреть в телефон. Или вы впервые приходите на встречу нового проекта, что-то говорите, но никто не замечает ваших слов. Через десять минут ваш начальник говорит то же самое — и все отвечают: «Вау, да». Или вы приходите на встречу, долго готовились, а оказывается, решение уже принято где-то в другом месте.

Всё это выбрасывает нас из личного рая. И тогда возникают наши реакции на боль, унижение, оставленность — на что угодно. В основном это попытки спасти собственную шкуру.

Одна из реакций — атака внутрь: «Я ничего не стою. Я больше никогда не открою рот». Многие узнают это? Я узнаю. И это не те сомнения в себе, которые помогают развиваться. Это самонаказание, которое никуда не ведёт.

Другая реакция — уход внутрь. На встрече вы что-то сказали, никто не отреагировал, и вы решаете: «Больше ничего не скажу». Если опыт игнорирования повторяется, можно превратиться в человека, который просто приходит на работу, делает своё дело и больше ни во что не вовлекается.

Часто именно такие люди, когда я прихожу в организацию как консультант и начинаю с ними разговаривать, говорят: «Мы уже пробовали это в девяностых». Нередко это люди, которые когда-то были очень спонтанными и страстно увлечёнными чем-то, но были сильно ранены.

Ещё одна реакция — атаковать вовне: «Это вина моего начальника, той группы, кого-то другого». И есть бегство вовне. Например, обычно я справляюсь с фрустрацией, пробегая десять или пятнадцать километров в день. Но в стрессовой ситуации, когда чувствую себя в опасности, начинаю бегать по двадцать пять километров ежедневно. Или ухожу в алкоголь, секс, еду — во всё, что означает бесконечно делать, делать, делать.

Проблема в том, что сегодня такая реакция стала культурной нормой. Не знаю, как в России, но по крайней мере в остальной Европе бегство вовне считается совершенно приемлемым. Наша культура им и пронизана: мы всё время находимся вне самих себя. Это видно и в рабочих культурах, когда мы переходим от одного проекта к другому, потом к третьему, ни разу не остановившись и не спросив: «Чему мы научились?» Есть даже управленческие философии, утверждающие, что людей нужно постоянно держать на высоком уровне возбуждения.

Но те из нас, кто хоть немного понимает, что значит быть человеком на индивидуальном уровне, знают: постоянное возбуждение ведёт только к депрессии. Чтобы избежать депрессии и выгорания, мы используем другие средства уйти от себя: Facebook, интернет, ту гипервозбуждённость, к которой нас приглашает культура. Социальные сети позволяют снова подняться до состояния какой-то экзальтации.

Итак, первый шаг в наших попытках изменить мир — изменить мир, чтобы спасти себя. Некоторые замечают, что это не помогает: удовлетворения нет. Тогда наступает личный кризис. Человек спрашивает: «Если я не могу спасти себя, потому что это не работает, что мне делать?» И пытается изменить мир. Он становится страстным, хочет спасать мир, спасать всех нас. Например, становится поборником empowerment, хочет создавать команды, где у каждого есть возможность влиять, где все включены, где у всех достаточно средств и доходы распределены более или менее равномерно.

Таких людей много в социальном предпринимательстве, в сфере человеческих ресурсов, в НКО. Они стараются спасти не только себя, но и весь мир. Но знаете, что происходит, когда моя страсть встречается с вашей? Мы либо влюбляемся, либо убиваем друг друга. А иногда сначала влюбляемся, а потом убиваем. Когда страсть сталкивается со страстью, никогда не знаешь, что случится, потому что страсть чаще всего слепа.

Тогда некоторые делают следующий шаг: «Спасти себя не помогает. Спасти мир тоже не помогает. Что я могу сделать?» Эти люди начинают замечать связь между внутренним и внешним и развивают сострадание. Сострадание — это то, о чём говорил, например, Ганди: «Будь тем изменением, которое хочешь видеть в мире». Речь уже не о спасении себя и не о попытке спасти мир, изменив его. Речь о работе с собой, благодаря которой само ваше присутствие начинает что-то менять.

Вы работаете над тем, чтобы стать тем изменением, которое хотите видеть в мире; чтобы быть в контакте с нашей общей человечностью — со всем человечеством, с его высокими и низкими сторонами. Это не значит быть хорошим в традиционном христианском смысле. Речь не о том, чтобы быть хорошим, а о контакте и с хорошим, и с плохим. О стремлении влиять, не причиняя вреда ни другим, ни себе. Так можно описать путь, который проходят многие агенты изменений.

Есть и другой путь. Когда мы выходим из рая, первая попытка изменить мир совершается через магию. Магия — это вера в то, что можно изменить мир, если принести богам правильные жертвы. Но в какой-то момент человеческой истории люди вышли из пещер и увидели: на некоторые вещи можно влиять, не спрашивая богов об их благосклонности. Мы заметили, что если положить семя в землю, через шесть месяцев появится маленькое растение. Если посадить ряд семян, получится ряд растений; если посадить много рядов — поле.

То есть существовали вещи, результат которых можно было предсказать, если не случится катастрофа. Так возник линейный, редукционистский способ менять мир. У нас нет времени углубляться в эту тему, но в какой-то момент истории человечество заметило, что причины, вмешательства, наши действия приводят к совершенно непредсказуемым последствиям в других местах. Мы не могли предвидеть, что произойдёт. Но и вернуться к молитвам и магии уже не могли. Значит, требовалось что-то ещё. Так возникло системное мышление.

Потом мы вошли в системную лихорадку: стали верить, что, если достаточно хорошо изучить систему, сможем контролировать мир. Но оказалось, что это не так. Тогда появилась полевая парадигма. Здесь присутствует один из лучших специалистов по полю, которых я знаю, — Шандафни. Я скорее системный человек, он больше работает через поле, и очень интересно, когда мы начинаем это обсуждать.

Разница между полем и системой — в моей терминологии; не думаю, что Шандафни со мной согласился бы, но сейчас говорю я. Система — это целое, которое я могу изучать извне и извне же определять, что именно является системой. Например, с системной точки зрения мне могут поручить работу над устойчивым развитием долины, точнее — над чистотой и пригодностью её воды для питья. Можно открыть Google Earth и Google Maps, увидеть самую высокую точку, откуда вода стекает в эту долину, и решить: вот система, с которой мы будем работать.

Но в какой-то момент нужно войти в эту долину и начать разговаривать с людьми. Нужно испачкаться, войти в поле. Вы начинаете испытывать воздействие людей и воздействовать на них. Системная лихорадка состоит в вере, что можно влиять на мир, не пачкая рук. Полевая лихорадка, на мой взгляд, — в вере, что, если ты способен быть в контакте, ты автоматически сделаешь мир лучше или хотя бы другим.

Поэтому нам нужно учиться и выходить из поля, чтобы взглянуть на систему, и входить в поле. Когда мы находимся в поле, мы не имеем понятия о целом. В поле невозможно быть в контакте со всем целым; можно быть в контакте только с тем, что присутствует здесь и сейчас, в данный момент. Гештальт-обучение чаще всего и является подготовкой хорошего практика поля. Я считаю его лучшим подходом и лучшей подготовкой к такой работе.

В то же время меня тревожит, что многие консультанты, обученные Гештальту и работающие в организациях или в организационном развитии, действуют только в поле. У них нет возможности, подготовки, способности или желания перейти к системному подходу. Даже многим из нас, кто старается вмешиваться и из полевой, и из системной перспективы, порой очень трудно работать в традиционном проектном управлении, которое всегда линейно.

Одна из наших задач в том, что большая часть мира — компаний и организаций, как государственных, так и частных, — работает именно так. Всё устроено как проекты: вы составляете план, затем следуете ему. И неважно, что перед вами обрыв: если план говорит идти дальше, вы идёте. Если мы — Гештальт- и системные практики, работающие из другой точки, нам нужно учиться делать проекты другого типа, системные проекты.

Если подвести итог: в магическом подходе изменение происходит через жертву; в линейном — через линейную причинно-следственную связь; в системном — через нелинейную, сложную причинно-следственную связь; в полевом — через контакт. Нам нужны как минимум эти три подхода, а иногда стоит вернуться и к первому, потому что, когда ничего не работает, лучше сказать: «Боже, помоги мне». Или хотя бы сдаться.

Сдаться — значит отказаться от своих усилий и принять реальность такой, какая она есть. Но есть ещё один шаг. Когда ничто из этого не работает, остаётся единственное, что может что-то изменить: наша способность любить. Если ничего не помогает, помочь может только это. Потому что интересы целого на самом деле являются и твоими интересами. Это важное убеждение, своего рода договор с собой: ставить интересы целого впереди собственных, потому что они и есть твои интересы.

Это не то же самое, что ставить интересы других людей выше своих. Это связь внутреннего с внешним — то, что на той картинке, и есть сердце этой логики. И это не эмоция, а обязательство, commitment. Но такое обязательство идёт изнутри, оно не навязано извне. Это решение. Когда ты находишься в этой точке, ты наиболее уязвим. А потом снова происходит какая-то ерунда — и всё начинается сначала. Это важный момент.

В какой-то момент жизни я принял решение посвятить свою жизнь тому, чтобы учить людей проходить эти пути — в той или иной парадигме — и помогать им проводить изменения с минимальными потерями и болью. Есть и другие пути, с другими этапами. Они нелинейны. О них мы будем говорить в среду, четверг и пятницу с теми, кто придёт. Мы сможем глубже поработать с этими путями, как минимум с теми двумя, которые сейчас обсудили, а если получится — и с социальными тоже. Спасибо большое.