Тело и телесность, как экзистенциальные данности

Я занимаюсь телом, так изначально сложилось в моей истории. Хотя началось всё, конечно, существенно раньше. Я очень люблю рассказывать такие вещи, поэтому потрачу пару минут на представление себя.

В первом или втором классе, когда я читала Конан Дойля, мне попались слова высокомерного Шерлока Холмса. Он тогда наблюдал за доктором Ватсоном, ещё не зная, кто перед ним, а потом Ватсон, поражённый его догадками, спрашивал: «Как вы понимаете, что там такая-то почва, какое-то графство?» Холмс высокомерно ответил, но фраза была потрясающая: «Вы, люди, смотрите, но не видите. Вы слушаете, но не слышите».

Это очень про то, в каком мире мы в целом живём. Оттуда, наверное, и моё внимание к тому, что происходит не просто с телом. Телесность как экзистенциальная данность — безусловно данность, то, что нам дано. У Мандельштама: «Дано мне тело — что мне делать с ним?» Что нам с ним делать? Нам это не вполне понятно, нам нужно как-то в него вписываться.

Когда ребёнок рождается, он, конечно, рождается телесным. Но ещё до рождения фактически начинается процесс его вписывания в мир. Ребёнок старается уловить, что необходимо проделать с собой, чтобы телесно, не просто физически, оказаться в этом мире. В этом смысле тело — не совсем физический объект, а скорее совсем не физический объект.

Все знают истории о Маугли: дети, найденные после определённого возраста, примерно после пяти лет, уже не становились людьми в полном смысле слова. Есть сензитивный период, который даёт ребёнку шанс стать тем, что мы определяем как человека. Это специфический процесс, предполагающий, что с ребёнком что-то делают, но и он сам что-то делает. Мы все — продукт не только биологической эволюции, но и взаимодействия, пребывания, самого попадания в определённую среду, в определённый социум.

Если говорить глобально, мы относимся к человечеству: какой бы национальности, какой бы внешности ни был человек, мы определяем его как человека. Но здесь есть интересный момент. Если вы интересовались эволюцией человека, то знаете: у людей, не являющихся выходцами из Африки, есть порядка четырёх процентов неандертальских генов. Но, когда мы смотрим на реконструированное изображение неандертальца, мы не всегда воспринимаем его как человека.

Почему? Возможно, потому, что мы видим статичное лицо, в котором не угадывается возможность другого выражения. Если говорить о теле как о физическом, биологическом объекте, то это тело, когда нас уже как таковых нет. Оно становится неизменяемым, без выражения лица, без контакта. Есть история о ребёнке, который присутствовал при подготовке умершего к похоронам — его обмывали, одевали, — и спросил: «А что вы так хлопочете? Там же никого нет». В этом сказано нечто очень сущностное. Не физическое тело само по себе делает нас людьми, а то, что в него вложено.

Та же мимика: я, конечно, могу сама себе гримасничать, но в целом мимика всегда куда-то адресована. Поэтому человеческое тело, наша телесность, — это продукт социализации, пребывания в определённой среде, в определённом социуме. Каждый из нас несёт в себе следы той ситуации, в которой прожил большую часть сензитивного периода своей жизни.

Это касается и того, к какому социальному слою принадлежит человек. Речь не только о социальных навыках, но и о способности быть принятым в определённой среде. Человек присваивает не только гигиенические навыки, но и способность находиться в контакте с определёнными людьми, в привязанности и отношениях с которыми он нуждается. Он улыбается так, как ему улыбались; сидит так, как сидели окружающие; двигается примерно так, как двигались те, кто был с ним; говорит теми словами и теми интонациями, которые слышал вокруг.

В терапии мы сталкиваемся с тем, что, если человек не очень признаёт среду, из которой происходит, возникает социальный феномен имитации принадлежности. С одной стороны, мы несём в себе свою историю, а с другой — пытаемся воспроизводить принадлежность к другой среде. Это показывает, насколько человеческая телесность, несмотря на её вроде бы физическую данность, неустойчива, подвижна и адаптивна.

Мы можем разыгрывать разные ситуации, брать на себя роли — иначе театр просто не существовал бы. В традиционных культурах границы между слоями сообщества были более ясными и жёсткими. Это выражалось не только в способности говорить, держать себя, двигаться, выражать себя, но и в одежде. В древних обществах роли были достаточно чётко разграничены. Если мужчина шёл на войну, ему требовалась определённая окраска, чтобы обозначить границу: «Я сейчас не мирный».

Сейчас в социальном поле происходит интересная вещь: это не спутанность, а как будто некоторые революционные действия, позволяющие расширить телесность, сделать её менее определённой, чем в традиционных обществах. У этого есть и плюсы, и минусы. С одной стороны, теряются рамки и границы, с другой — появляется много возможностей.

И дело не в том, что женщины носят брюки, а мужчины — что-то ещё. У шотландцев, например, юбка является абсолютно мужской одеждой. Внешне она не выглядит женской, хотя, казалось бы, это юбка. Значит, присутствует что-то другое, позволяющее воспринимать мужчин в этой одежде как принадлежащих к мужской категории. Сама по себе одежда не играет решающей роли, хотя, помимо удобства, выполняет разграничительные функции: как и куда одеваться.

Наша телесность поразительна. Есть понятие феномена зонда. Впервые этот феномен описал Аристотель, хотя в текстах по психологии иногда можно прочитать, что первым его описал Алексей Николаевич Леонтьев. Это не так. Затем о феномене зонда писал Нильс Бор, а Алексей Николаевич Леонтьев также его описывал.

Феномен зонда говорит о том, что мы способны расширять свою телесность за пределы физического тела и помещать чувствительность на границу контакта объекта, который соприкасается со средой. На этом основана возможность для человека, сидящего на Земле, управлять прибором, берущим образцы почвы на Марсе или Луне, либо управлять кораблём на расстоянии.

Можно упростить пример до обычной шариковой ручки. Когда ребёнок начинает писать, сначала получаются каракули. Но сейчас вы могли бы почти не глядя записывать лекцию и смотреть на лектора. Где в этот момент находится ваша чувствительность? На границе тетради: вы почувствуете, где она заканчивается. То же происходит с автомобилем. Автомобилисты знают: если случайно поцарапать бок машины, ощущение такое, будто поцарапал себя. Тело в порядке, но телесность сумела расшириться до границ машины.

Это крайне важная вещь для человеческой телесности. Я не могу утверждать, что никакие животные не обладают такой способностью, но сильно подозреваю, что это особый феномен, относящийся именно к нам. Физическое тело, биологический объект, — это не вся телесность. Телесность достаточно неопределённа. У животных, регулируемых инстинктами и устойчивыми схемами, границы и ритуалы более ясны.

Я однажды назвала человека — понятно, что это метафора, — незавершённым проектом Господа Бога. Это было название статьи, которая где-то живёт у меня в телефоне, но пока не опубликована. Именно эта незавершённость, отсутствие чёткой граничности, позволяет нам удивительным образом перемещаться к границам инструментов, которыми мы пользуемся, и переживать их как часть себя. Так происходит, например, у тех, кто играет на музыкальных инструментах.

Я читала интервью с Александром Осмоловым об интимности в современном мире. Он пишет о том, что стало неприлично звонить: сначала нужно написать, договориться. И интроверты наконец получили легальную возможность не впускать в своё пространство тех, кто на него претендует: можно ответить «Напишите мне, пожалуйста», вообще не отвечая на звонок.

Все эти предметы сильно изменили то, что мы как будто включаем в себя. Одно дело — расширять телесность, другое — включать в неё нечто, не имеющее ни биологического, ни физического отношения к человеческому телу. Ещё более сложные примеры даёт современная медицина: она позволяет восполнять недостающие или плохо работающие органы искусственно созданными частями тела. Если протезы достаточно качественные, со временем они начинают восприниматься как часть себя.

И здесь возникает философская проблема: что есть человеческое? Вспомните «Робокопа» или «Терминатора». В «Робокопе» человек был так сильно повреждён, что большая часть его тела стала механической, металлической. Остался ли он человеком, приобретя не вполне биологическую неуязвимость? Одна из характерных особенностей человека — уязвимость и переживание своей уязвимости. Если я становлюсь чрезвычайно защищённым, снова возникает зыбкая граница: какая телесность ещё может считаться человеческой, а какая уже как будто нет?

С «Терминатором» тоже любопытная история. Это вроде бы совсем машина, но фильм показывает его замечательную способность очеловечиться. Понятно, что это фильм, наше восприятие и, возможно, наша потребность в том, чтобы окружающие нас машины были подобны нам. Не хочу затрагивать ничьи религиозные чувства, но можно вспомнить знаменитую фразу о том, что человек создан по образу и подобию Бога. Мы его не видели, но как будто предполагаем, что он выглядит примерно так же, как мы. Аватары в этом смысле немного пугают.

На конференции мы много говорим о сообществе. По сути, сообщество — это общность, объединённая чем-то. Если вспомнить латинское происхождение слова «корпорация», то и там присутствует эта идея, связанная с телом.

Раньше жизнь происходила достаточно локально. Женщина сидела дома, растила детей или не растила, берегла свою девственность или не берегла — это другая история. Но редки были женщины, которые могли свободно перемещаться. Это мои допущения, вы можете их оспаривать или просто не соглашаться.

Согласитесь, в XX веке произошла кардинальная революция, которая очень уменьшила земной шар и расстояния, с которыми мы имеем дело. Мы можем довольно быстро перемещаться на большие расстояния, стали мобильны. А это означает, что подростковая длинноногость очень хорошо поддерживает именно такую задачу: перемещаться, не уставать, быть лёгкой на подъём. Получается взаимное влияние технического прогресса и того, какая телесность становится востребованной.

Если вспомнить изображения XV–XVI веков, например Лукаса Кранаха Старшего, — худосочные, высоколобые красавицы с бледными лицами. Что это за женская телесность и какие задачи она поддерживала? Это ведь не просто высокие лбы: волосы специально выбривали, чтобы создать такой эффект. Сейчас женщины делают губы, а тогда делали лбы.

Возможно, это связывалось с интеллектом, но, скорее, с религиозностью и духовностью. В нашем представлении духовное — высокое, возвышенное, а низменное — телесное, сексуальное и так далее. Вероятно, усиление религиозного контекста вызывало необходимость подчёркивать свою возвышенность. Было ли это связано с интеллектом — вопрос. Не знаю, понимали ли тогда, что лобные доли поддерживают интеллект. Но в историческом контексте такая внешность позволяла опознавать этих женщин: худеньких, эфемерных, словно очень далёких от жизни, но духовных.

Что сейчас поддержано? Бодипозитив. В здоровом варианте это признание женщины в её настоящей телесности, полноте женственности. Но, как часто бывает с такими увлечениями, движение может уходить в крайности и становиться предметом насмешек и анекдотов.

Бодипозитив с точки зрения тела делает очень интересную вещь: он говорит, что то, какие мы есть, не определяется нашим телом. Он пытается спорить с интуитивными представлениями о том, что полных женщин не берут на работу из-за предполагаемой лени или что худой человек обязательно анорексичен. Он разрывает эту связь между телесностью и приписываемыми человеку качествами. Эта политкорректная составляющая мне нравится, как, впрочем, все политкорректные вещи.

Но есть и другая составляющая — признание живого, настоящего, интересного. И здесь всё равно граница не вполне ясна. Мы опять сталкиваемся с феноменом размытости: где начинается анорексия, где начинается нездоровая полнота и что вообще такое здоровье. Не позитив, а здоровье. И, слава богу, этой границы нет: если бы её можно было точно определить, мы были бы, как в своё время в Китае в период культурной революции, не обязательно в синих блузах, но с одинаковыми телами.

Мне очень больно видеть стремление к одинаковости. Я надеюсь, что в нашем сообществе женщины не грешат тем, что настолько изменяют и искажают себя. Но мода на губы, на брови ровно к этому и приводит: смотришь и думаешь, знаешь ты этого человека или нет. У мужчин это выражено несколько мягче: борода, стриженные виски, определённая причёска — и тоже получается немного одно лицо. Образ есть, но не факт, что за ним есть тот человек, к которому ты обращаешься.

Это снова приводит нас к проблеме внешнего и внутреннего. Если моё тело прекрасно сформировано: спорт, кубики, мышцы, бицепсы, трицепсы, — я ли это? Тело формируемо. Я говорю не только о косметических операциях или эстетической косметике: в принципе, можно похудеть, можно поправиться. Меня всегда восхищает, когда я читаю, что актёр для фильма поправился на пятнадцать килограммов. Ещё больше восхищает, когда похудел на двадцать. Хотелось бы знать рецепт.

Но мы, как терапевты, прекрасно знаем: избыточная полнота — это не только вопрос отношения социума к телу. Это вопрос отношения человека к самому себе. Иногда она выполняет функцию спрятаться, спрятать себя, защититься, стать некоторой прослойкой. И цена, которую человек — неважно, мужчина или женщина — платит неподвижностью, неприятием на работе и чем-то ещё, возможно, оказывается ниже той цены, которую он предполагает заплатить, если будет виден он сам.

Тема соответствия внутреннего и внешнего, возможности быть видимым, признанным, принятым, опознанным всегда существовала. Можно вспомнить средневековые карнавалы. Всю жизнь мы ходим на работу — на королевскую или дворником, — но есть день в году, когда всё меняется, когда можно перевернуть всё с ног на голову и реализовать то, что предписанная социальная роль не позволяет, что невозможно вместить в её рамки. Это прекрасное время именно потому, что потом всё возвращается в своё русло. В общем, довольно безопасно — хотя это тоже вопрос.

Приятно быть тонким, приятно быть мягким. И важна способность сочетать в себе не «или — или», а «и — и». Мы одновременно можем быть довольно жёсткими и мягкими. Наверное, в большой степени это описывается качеством упругости.

В социальных контактах и взаимодействии это сложно осуществить. Вторжение в границы терпимо только до тех пор, пока не соприкасается с тем местом, где граница становится жёсткой. Здесь необходимы и жёсткость, и мягкость. Если же вы сразу ощетинены, словно в доспехах, как Терминатор, безопасности много, но взаимодействие с миром, в котором вы нуждаетесь, чтобы вас признавали человеком с вашей человеческой телесностью, будет сильно затруднено. Скорее всего, внутри вы либо уже не будете испытывать никаких чувств, либо будете испытывать печаль, грусть, дефицит.

Возможность быть печальными и грустными — это тоже про чувства. У нас есть стенизирующие и астенизирующие чувства. К астенизирующим относятся печаль, грусть, нежность: они позволяют смягчиться, согнуть спину. Человек, который бесконечно выпрямлен, часто воспринимается как напряжённый, жёсткий, высокомерный.

Когда я злюсь, я становлюсь жёстче: мышцы мобилизуются, становятся твёрдыми. Когда человек, да и млекопитающее, сталкивается с неподходящими факторами среды, он мобилизуется. Мобилизация — это частичное, временное напряжение, чтобы сориентироваться, что с ней делать. Когда я сержусь, у меня выпрямляется спина, раскрываются глаза: происходит всё, что связано с ориентировочной реакцией и мобилизацией. Я сейчас не говорю о подавлении злости.

Со страхом не обязательно происходит то же самое: страх бывает разный. Бывает активный страх, хотя сначала человек всё равно может замереть. Но печаль, грусть и нежность — это чувства, которые смягчают. Если я чувствую нежность, я смягчаюсь. Это моя терминология, мой способ описывать функцию, которая проявляется в теле и работает в контакте.

Если отпустить прекрасный стержень, поддержанный позвоночником, тело меняется. Вот человек гордый, сердитый, мобилизованный: как в него попасть, если это мама? Она как холодильник. А если она мягкая и нежная, тело смягчается, образует конфигурацию, внутрь которой можно попасть. И это происходит не только с мамой: люди могут быть друг с другом, чувствовать друг друга, в том числе телесно. Если встречаются два таких человека, это тоже бывает неплохо.

Тело поддерживает нашу способность быть максимально разными. Это, в свою очередь, поддерживает разнообразие контактов и деятельностей, которые, в общем, не снились ни одному животному.

Если я способна адаптироваться, сохраняю способность к творческому приспособлению, то через какое-то время отпущу мобилизацию и вернусь. Но мы часто имеем дело с застывшими конструкциями, с застывшими телесными паттернами. Человек приходит на сессию, и мы видим повторение одного и того же: например, он всегда сидит вот так. С одной стороны, как будто приближается ко мне, с другой — совсем не дышит. Это можно исследовать.

Я хотела ещё сказать о духовности. Мы способны расширять себя не только телесно. Ребёнок, который учится играть на музыкальном инструменте, осваивает технологию, технику: как ставить пальцы, каким нотам соответствует звук, как выстраивать всё это в мелодию. Сначала он играет ноты по нотам. Но когда уже освоил технику, он играет музыку. И это духовный аспект: я играю музыку, а техника нужна лишь как опора, чтобы иметь дело с чем-то, что находится вне телесного.

Мы способны переживать контакт не только с физическими, живыми телами, но и с тем, у чего тела нет. Я имею дело с клавишами, но играю музыку. В известной истории человека спросили, что он делает, пока везёт камни для строящегося храма. И он ответил: «Я строю храм». Это хороший ответ. Он и про работу, и про её духовный аспект. Работа может быть трудной, неприятной, отнимать силы, здоровье. Но если я воспринимаю её только как то, что вожу камни, — это одно. Если расширить себя за пределы узкой задачи, силы возвращаются. Когда вы строите храм, сил гораздо больше, чем когда вы просто возите камни.

Мы имеем дело и с будущим, с мечтами. Не знаю, мечтают ли животные, может быть, во сне они представляют сосиску. Но удивительно, что мы способны представлять не какой-то простой объект, а целые миры — и затем создавать их.

Я хочу в завершение поделиться с вами одной совершенно удивительной для меня вещью. Все знают сборник «Библиотека современной фантастики». Он показан в фильме «Чародеи», потому что главным свадебным подарком персонажу, директору НИИЧАВО, была как раз эта библиотечка — двадцать пять томов.