Развитие терапевтических отношений

Тема нашего круглого стола — психотерапевтические отношения, а конкретнее — несовпадения. Это название родилось в результате большого совместного труда: мы много говорили, придумывали, пытались сформулировать то, что нам важно. Сейчас появился реальный контекст конференции, пространство, в котором каждый пытается определиться и найти своё место, и мы немного волнуемся, насколько наша идея в него вписывается.

Я только что была на лекции Марии Редкиной. Она интересно и ярко описывала пространство конференции, развитие взглядов, личной терапии и, соответственно, представлений о терапевтических отношениях. Когда я думала о том, каких взглядов придерживаемся мы, то, пожалуй, согласилась бы с Марией: мы скорее ближе к формальной диалогической модели. Может быть, это связано с тем, что я была ученицей Ленинского, может быть — с обучением на третьей ступени, когда Данила и Лена ещё не так определённо придерживались диалогических взглядов, а может быть — с принципом индивидуальной ответственности.

Но это не главное. Здесь собрались люди, для которых исследование себя, своей психики, своего стиля уже достаточно знакомо — и в роли клиентов, и в роли терапевтов. Я надеюсь, что это люди, которые хотят придать этому исследованию дополнительный смысл и опору. Мы ни в коем случае не противопоставляем себя тем взглядам, которые звучат на конференции. Мы хотим рассмотреть и дополнить представление о терапевтических отношениях, над которым долго думали и говорили, — возможно, предложить новые смыслы и практические ресурсы. Хотя для этого требуются некоторые теоретические допущения, о которых мы тоже хотим поговорить.

Мы скорее вписываемся в диалогическую модель, но именно «скорее»: полностью мы туда, конечно, не помещаемся. И я даже благодарна за то, что точно не помещаюсь, — Ирине, Маше Михайловне и другим коллегам, рядом с которыми это несовпадение ощущается. Оно придавало мне азарт и драйв, хотя иногда оставляло в некотором одиночестве.

Моя идентичность как гештальт-терапевта не вполне ясна и чётко очерчена. Когда я училась гештальт-подходу, я уже прочитала половину Фрейда. Поэтому меня очень занимает идея психического как того, что лежит в основе любого взаимодействия, как бы мы его ни называли: контактом, полем или диалогической моделью.

Мы хотим говорить не о терапии как об особой деятельности, аналога которой нет в обычной жизни, а о терапевтических отношениях — особых отношениях, не имеющих такого аналога. Они одновременно реальны: в них действительно встречаются два живых человека со своими переживаниями. Но в то же время они устроены так, что не должны продолжаться в обычной жизни. Именно их ограниченность, условность и некоторая искусственность делают эти отношения терапевтическими.

Наша логика такова. Сначала мы хотим поговорить о том, что есть у каждого из нас, но не всегда оказывается в фокусе внимания в разных направлениях гештальт-подхода: о психическом. О том, что делает психотерапию именно психотерапией, а не консультированием, помощью или социальной работой. Если мы называем себя психотерапевтами, нам приходится это учитывать.

Дальше мы хотим обсудить, как психическое влияет на формирование отношений и каким образом оно создаёт те особые отношения, которые называются терапевтическими. Затем — развивается ли психическое в терапевтических отношениях и в каких условиях это происходит. Предполагается, что психическое развивается, в том числе и в терапии. Но большинство психотерапевтов сталкиваются как минимум с двумя феноменами. Бывает, что, сколько бы ни продолжалась работа, страдания клиента повторяются вновь и вновь. А бывает, что терапевтические отношения давно благополучны, встречи прекрасны, каждый раз можно назвать происходящее контактом, но в жизни клиента всё остаётся по-прежнему: его страдания сохраняются, хотя в терапии они уже заметно трансформировались.

Мы предполагаем, что вопрос о развитии психического и условиях этого развития напрямую связан с этими двумя феноменами. И ещё нам важно поговорить об условиях перенесения нового опыта, который может состояться в терапевтических отношениях, в обычную жизнь. Что необходимо, чтобы встреча, произошедшая между терапевтом и клиентом, могла состояться у клиента с близкими или с любыми другими людьми?

Мы не очень представляли, какая аудитория к нам придёт и на каком языке с вами говорить, поэтому ваши реплики для нас действительно важны. Мы хотим слышать, что вам интересно, о чём вы думаете, что вызывает возражения. Идея этого круглого стола выросла из практики: я вижу, насколько по-разному люди, приходящие ко мне на супервизию, обращаются с тем, что в гештальт-подходе называется контактом. Очень многое зависит от того, насколько, помимо привычных для гештальт-подхода представлений о механизмах прерывания, теории поля и других концептах, супервизанты могут опираться на знания о том, как устроено психическое.

Из вопроса о том, как устроено психическое, как его учитывать и как с ним взаимодействовать — с психическим каждого из нас, имеющего свою историю, прошлое, настоящее и будущее, — и родился наш сегодняшний круглый стол.

Мы думали о том, чем другой человек, психотерапевт, может помочь клиенту улучшить качество его жизни. В чём практически состоит секрет терапевтических отношений? Эти вопросы в последние годы усиливают моё чувство ответственности. Я много лет работаю, ко мне приходит много людей со своими страданиями, и мне по-настоящему интересно: что именно я делаю в этих замечательных терапевтических отношениях? В чём их качество? Чем они отличаются от отношений с друзьями, соседями, близкими? Что делает их питательными или развивающими для психики клиента?

Нам будет важно услышать, что откликается вам, какие у вас есть вопросы и любопытство. То, как развернётся этот круглый стол, в какой-то степени зависит от вашей потребности. Мы не совсем «чисто полевые», а немного волевые: у нас тоже есть собственный интерес.

У меня возникает сильный интерес к тому, что, когда мы всё внимание сосредоточиваем на клиентской пользе и на том, что разворачивается «здесь и сейчас», мы как будто иногда игнорируем наличие психического. Мне интересно именно это смещение акцента: то, что происходит сейчас, безусловно важно, но есть и психическое измерение происходящего.

При подготовке стола мне всё время казалось, что мы скажем что-то страшное, крамольное. Хотя это «крамольное» давно стало естественным. Нам хотелось бы услышать и от вас: может быть, есть вещи, о которых неловко говорить, если ты считаешь себя терапевтом? Иногда кажется, что разговор о психическом, о клинических аспектах, о психиатрии — как будто не вполне принят в определённой среде.

Само разделение на психическое и физическое может казаться кому-то крамольным. Я, например, не всегда пользуюсь термином «психическое». Но когда мы формулируем цели и задачи, когда задаём вопросы о том, что именно происходит с человеком, эта тема всё равно возникает.

Прозвучал важный вопрос: не предполагаем ли мы какие-то специальные процедуры перенесения терапевтического опыта в реальную жизнь? Речь скорее не о процедурах, а о месте этого перенесения внутри отношений. Можно вместе подумать о ситуациях, когда опыт, происходящий между терапевтом и клиентом, оказывается новым и развивающим, клиент начинает жить иначе. И о ситуациях, когда этот опыт остаётся в кабинете годами, не находит продолжения в человеческой жизни клиента.

При этом один из участников заметил, что ему трудно представить ситуацию, в которой у терапевта и клиента «всё хорошо», а страдание клиента остаётся только вне кабинета. Если у клиента есть страдание в жизни, то как удаётся, чтобы в терапии всё было гладко? Это действительно важный вопрос. Если у нас с клиентом хорошо, а в его жизни нет, то появляется вопрос и о моей роли, и о роли клиента, и о том, что именно мы называем этим «хорошо». Возможно, психика терапевта, его потребности и способ присутствия тоже влияют на клиента.

Для некоторых коллег теории гештальт-терапии достаточно: через неё можно многое объяснять, видеть и работать. Поэтому возникает естественный интерес: чего, по-нашему, в ней не хватает и что требует другого взгляда или интеграции с чем-то ещё? До того как я стала гештальт-терапевтом, мне тоже казалось, что теории гештальт-терапии вполне достаточно. Но в реальной практике, особенно при встрече с более тяжёлыми нарушениями, одной диалогической модели иногда оказывается недостаточно.

Гештальт-терапия не была изначально предназначена для работы только с тяжёлыми нарушениями, но в практике мы встречаемся не исключительно с невротическим уровнем. Эта реальность есть у каждого гештальт-терапевта. Поэтому возникает необходимость в дополнительном языке, который позволял бы говорить о клинических аспектах, не оправдываясь за сами слова.

Иногда приходится заменять клинические термины более привычными и «удобными» словами. Например, если клиент говорит об «обесценивании», можно попытаться перевести это в язык полярностей. Но почему необходимо оправдываться за клинический язык? Почему слова, связанные с психическим, психиатрией или клинической психологией, оказываются как будто посторонними для гештальт-подхода? Я, например, горжусь тем, что я клинический психолог. Мне было важно учиться клинике, потому что мне недостаточно одной теории.

По большому счёту мне всё равно, как человек, называющий себя психотерапевтом, определяет свою конфессию. Мой интерес к психическому возникает там, где я вижу страдание и задаюсь вопросом: как оно устроено? Любое страдание принадлежит психике, существует в ней и ею производится. Чтобы понять, как устроено страдание, мне нужно что-то понимать о психике, о психическом, о том, как оно работает.

Для себя я не нашла другого языка, который позволял бы отвечать на вопрос об устройстве страдания, кроме языка, описывающего работу психики. Исторически работа психики подробнее описана в психоаналитической традиции. Это не делает психоаналитическую конфессию для меня ни более, ни менее пригодной для работы, но она предлагает понятия, с помощью которых можно достаточно точно, хотя и ограниченно, описывать психические процессы.

Одно и то же явление можно описать разными языками. Гештальт-терапевт может говорить о проекции, поляризации, слиянии, дефлексии или ретрофлексии. Психоаналитик увидит обращение реакции или другие механизмы. То, какую концепцию мы выберем, влияет на то, как именно мы будем рассматривать явление. Я психолог по образованию, поэтому мне удобно пользоваться разными языками.

Мне кажется, в сообществе сейчас есть серьёзный кризис, и этот разговор мог бы помочь его разрешить. Я согласна, что гештальт в своём исключительном виде не нужен и может работать только в бюрократически организованной системе. Но для того, чтобы восстанавливать творческое приспособление и работу какой-либо функции, эта функция должна быть сформирована: невозможно восстанавливать работу того, что не было создано.

На мой взгляд, кризис гештальт-подхода состоит в том, что у нас нет методов работы с психикой, организованной на более низком уровне, чем гештальтный. При этом есть огромный соблазн обратиться к соседям, у которых такие методы есть. Мы либо вынуждены придерживаться какой-то «безглютеновой диеты» гештальт-института, либо должны сами разрабатывать свою теорию. Но этим мало кто хочет заниматься. Попытки, которые предпринимаются, меня не очень устраивают, потому что часто это замаскированное заимствование. Например, теория развития психики, описанная Маргаритой Поленовой, кажется мне заимствованной у аналитиков теорией развития личности, из которой опять убрали сексуальное.

Если мы возьмём чужой фрагмент, добавим к нему «розочку» и назовём это гештальт-разработкой, ничего нового не возникнет. Поэтому важно то, о чём сейчас говорит Дмитрий: существует некая схема взаимодействия двух людей, независимо от их терапевтической конфессии. Чтобы это было терапией, одна личность должна лечить другую личность при соблюдении определённых условий. А как именно описывается работа, может быть не так существенно.

Для нас различие между сформированностью и несформированностью функции проявляется в определённых ситуациях. Например, мы пытаемся помочь человеку дифференцировать себя, обнаружить и принять что-то своё, отделить себя от другого. В этом месте может появиться радостное возбуждение: «Наконец-то это я». Может появиться тревога. Но иногда возникает паника, переживание полного распада.

Мы периодически сталкиваемся в работе с ситуациями, в которых невозможно развернуть привычный механизм — чаще всего это касается интроекции или слияния. Убери интроекцию — и обнаружится дыра, настолько наполненная тревогой, что всё схлопывается на месте. Попробуй предложить человеку сделать шаг из привычных договорённостей в отношениях, в которых он живёт, — и это может вызвать взрыв тревоги. На социализациях мы часто видим это, когда просим человека хотя бы на минуту представить, что он отказывается от постоянно повторяющегося действия.

Такое переживание невыносимости мы считаем сигналом того, что функция не утрачена, а недосформирована. Психике чего-то не хватает, чтобы в этом месте удержаться живой. Поэтому можно годами заниматься тем, чтобы помогать человеку оставаться в этой психической реальности, с надеждой, что у него постепенно образуется новое психическое качество. Тогда возникает вопрос: как это структурируется и как в итоге поможет ему жить без терапевта?

Функция формируется в хороших условиях, но в отношениях. Мы продолжаем думать о том, при каких условиях она формируется, а при каких — нет. Ситуации, в которых она проявляет себя как несформированная, а не утраченная, — это ситуации встречи с внутренней невыносимостью, не позволяющей человеку сделать шаг туда, куда он действительно хочет. Если он этого не хочет — это уже другое.

Но тогда чем психотерапевтические отношения отличаются от любых других? Развиваться и функционировать, вероятно, можно везде. Что именно представляет собой эта функция, это образование? Как терапевту его увидеть, почувствовать, понять, что именно развивается? И почему терапевтические отношения специфичны?

Чтобы отношения были терапевтическими, нужна определённая рамка. Важно понять, почему именно она их формирует и почему разговор по душам на лавочке — это не то же самое. Если мы ответим на этот вопрос, станет яснее, почему не стоит лечить клиентов, пользоваться услугами их знакомых, ходить к их зубным врачам и включать в отношения другие реальные связи. Всё это размывает то, что составляет терапевтические отношения.

Согласно одной из концепций, терапевтические отношения работают как модель и поэтому должны быть в этом смысле максимально чистыми. Если терапевт вовремя находится в оговорённом месте и получает оговорённые деньги, не пьёт с клиентом чай, не одалживает ему денег, не продаёт и не покупает у него машину, не вступает с ним в реальные отношения за пределами терапии, тогда мы можем быть уверены: реакции клиента относятся к его способу строить отношения, видеть проекции, приносить собственные смыслы.

Как только в отношениях появляется собственная человеческая реальность терапевта, ситуация усложняется. Там, где раньше можно было сказать: «Ты так это видишь, а я на самом деле этого не делал», — этого уже не скажешь, потому что терапевт действительно сердился, обижался, требовал вернуть долг или не возвращал его. Появляется ещё один реальный слой отношений, который невозможно не учитывать.

Однако сама по себе терапевтическая рамка не сводится к запрету пить чай с клиентом. В гештальт-подходе важно не оставаться только на верхнем, осознаваемом слое взаимодействия. Всё, что мы добавляем в поле — чай, прогулки, конфеты или что-то ещё, — может замутнять представление о том, что мы пытаемся обнаружить в бессознательном клиента. Либо, проще говоря, нам может не хватить внимания разобраться с тем, что уже есть между нами.

На бессознательное нельзя просто направить внимание по волевому решению: оно скрыто, но разворачивается и разыгрывается в отношениях. Здесь можно вспомнить эксперименты гештальт-психологии: на движущемся фоне статические точки или предметы постепенно исчезают из восприятия. Когда фон динамичен, мы замечаем движение, а статика пропадает. Так же некоторые феномены существуют в фоне психики, но перестают быть видимыми, потому что потеряли динамику и развитие. Как только точка начинает двигаться или соединяется с другими точками, она попадает в поле восприятия, и мы начинаем её видеть.

Возможно, бессознательное — это то, что потеряло развитие. Но терапевтическая рамка важна ещё и потому, что существует контракт с клиентом. Клиент заинтересован и согласен встречаться с нашими комментариями, осознавать себя и делать эту работу. Если давать те же самые, даже очень точные замечания без запроса, в обычной жизни люди скорее обижаются: им кажется, что их лечат, перевоспитывают или заставляют замечать то, чего они замечать не хотели.

При этом многие терапевты пьют с клиентами чай, едят конфеты, гуляют, делают что-то ещё — и у клиентов всё равно что-то происходит. Поэтому нельзя свести вопрос к формальному соблюдению запретов. Мы пытаемся опереться на то, что уже наработано: на представление о психическом, о сознательном и бессознательном. Бессознательное — это то, что недоступно прямому волевому контролю и вниманию; нельзя просто сказать человеку: «Давай, посмотри и всё осознай».

Мы предлагаем допустить, что в психике каждого есть зона, которая неуправляема, живёт по собственным законам, но влияние которой невозможно исключить. Это не спор с описанием видимых следствий, которые можно наблюдать в отношениях. После многочисленных экспериментов глупо отрицать существование бессознательного: вроде уже сто лет мы с этим согласны. Но нам показалось, что в вашем рассказе оно очень легально отсутствует.

Тогда возникает другой вопрос: в какой парадигме вы встречаетесь с клиентом? Кто с кем встречается — человек с человеком, партнёр с партнёром, доктор с пациентом? Слово «лечить» не обязательно означает модель «доктор — пациент». Оно может означать лишь то, что в терапевтических отношениях есть согласие клиента на совместную работу по осознаванию того, что в обычной жизни остаётся неосознаваемым.

Я видела огромное количество людей, которые пьют чай, едят с пациентом, а потом в какие-то моменты переходят в позицию проводника и путешествующего. Если это особые отношения клиент—пациент, то это очень похоже на сталкера. Есть несколько этапов, и в любом случае это накладывает определённый опыт включения. Самозвучность — одно, а идти вместе — другое.

Для меня более опорна диалоговая концепция: идти вместе, иметь опыт проживания того, что проживает клиент, быть готовым откликаться на его переживания тем, что я испытываю. Эта концепция мне ближе.

Давайте сделаем ещё одно общее допущение. На то, как вы сейчас говорите о своей работе, влияют ваши потребности: часть из них вы осознаёте, а часть остаётся скрытой. Можем ли мы это допустить? Терапевт зависит от потребностей, которые так или иначе влияют на терапию. Моя отдельная задача — обеспечивать эти потребности вне контекста терапии. И чем меньше я обеспечен, тем больше усилий мне нужно, чтобы это отслеживать.

Но здесь есть противоречие: дефицитарные потребности не могут быть удовлетворены, и мы не можем просто заниматься их размещением в обычной жизни, потому что они бессознательны. Мы пытаемся двигаться к мысли, что у терапевта, как и у клиента, есть неосознаваемые зоны. Эти зоны так или иначе будут проявляться.

Можно описать это метафорой. В отношениях человек—человек это похоже на две вешалки, которые приходят в свои гардеробы. Клиент вешает на меня свою одежду, примеряя её, а я, в свою очередь, тоже что-то вешаю на клиента — свой гардеробчик. Затем появляется третий, костюмер в виде супервизора, который может кое-что разрулить: вернуть мне мои костюмчики, помочь лучше увидеть, что надевает на меня клиент. Потому что и мой костюмчик тоже оказывается на клиенте.

Я не могу подробно рассказывать о символической функции, но важно отметить несколько вещей, прежде чем переходить к тому, как она воздействует на терапевтические отношения. Способность символизировать — важнейшее психическое достижение. Благодаря ей мы можем заменить реальный предмет, физический объект, его ментальным образом.

Ментальный образ каждого из вас во мне будет принципиально отличаться от вашего физического присутствия здесь одним важнейшим фактом: он может остаться со мной навсегда. Если я способна формировать репрезентацию — не просто перцептивный образ Феди Конора, а репрезентацию, включающую образ восприятия, моё эмоциональное отношение и слово «Федя Конор», — то могу удерживать в себе этот комплекс. Это будет живой слепок Феди в моей душе, к которому я могу обратиться, когда Феди рядом нет.

Здесь особенно важны эмоциональные отношения. Картинок я могу вспомнить много, но как выделить Федю, Машу, Лену? Я выделяю их каким-то неуловимым эмоциональным следом в себе. Чтобы этот след удержался, мне нужна фантазия о том, что мои отношения с Федей хорошие. У меня есть репрезентация Феди, у него есть репрезентация себя, и между этими репрезентациями существует связь. Обращаясь к Феде, я обращаюсь не к чужому человеку, а к тому, кто меня помнит.

Функция символизации позволяет сделать отсутствующее в физическом мире присутствующим в моём внутреннем мире. Если у меня есть репрезентация Феди с эмоциональным откликом, то даже когда наши отношения меняются, когда мы поссорились, разозлились, обиделись, у меня сохраняется надежда, что мы снова встретимся, сможем что-то сказать и снова быть вместе. Потому что моё представление таково: я для него хорошая.

Если же у Феди представление, что я для него плохая, то в случае ссоры он ко мне не пойдёт. Но если у нас обоих есть представление, что мы друг для друга хороши, то, что бы между нами ни происходило, у каждого остаётся надежда на встречу. Репрезентация отсутствующего объекта в психике радикально меняет мою ситуационную тревогу.

Так мы можем приблизиться к вопросу о том, что должно быть в психике и чего в ней нет, если механизм прерывания контакта можно как-то сдвинуть или, наоборот, нельзя. Если у клиента и у меня есть репрезентация отсутствующего, то есть устойчивая фантазия о том, что, когда меня нет, партнёр меня помнит, я могу пережить паузу.

Но бывает иначе: «Мы поссорились — я есть не могу, ничего не могу». Там, где должна быть репрезентация того, с кем я поссорилась, оказывается пустота. Психика не живёт в разрыве, она живёт только в связи. Психика становится человеческой благодаря способности к репрезентированию, символизированию, обозначению одного через другое.

Способность к символизации — это обозначение одного через другое. Меня можно обозначить микрофоном — это будет знак меня. Можно обозначить меня каким-то внутренним образом — и это тоже будет знак меня. В любом случае я как физический объект буду обозначена чем-то другим, что позволит меня помнить. Эта психическая способность чрезвычайно важна и принципиально влияет на степень ситуационной тревоги: либо мои внутренние объекты всегда при мне, либо я теряю их при любом конфликте.

Состояние разрыва связи, утраты, неустойчивой репрезентации создаёт то, что мы называем страданием. Можно сказать, что страдание — это дефицит символизации: невозможность удержать репрезентацию объекта внутри себя и таким образом сохранить с ним связь.

Символическая функция — специфическая характеристика именно человеческой психики. Самая высокая форма организации знака — слово. Слово — это набор звуков, ассоциативно ни с чем не связанных: мы просто договорились, что корова называется коровой. Каждый, кто произносит слово «корова», вспоминает это животное. Слово указывает на корову. Португальское слово для коровы не вызывает у нас никакого ощущения.

Теперь можно вернуться к тому, как это касается работы терапевта. Работа терапевта рассчитывает на способность клиента к символизации. Я задумалась после сказки: что остаётся от сказки, когда её рассказали? И как терапевт я думаю: что остаётся после нашей встречи, если мы её не описываем? Если не остаётся ничего, то вряд ли встреча во что-то превратится. В простом психиатрическом смысле важен след: если он остаётся, наша встреча, вероятно, будет иметь больше потенциала в будущем. Если следа не остаётся, следующую встречу мы начнём сначала.

Этот след выполняет функцию присутствующего физического объекта. Он говорит: «Я у тебя есть». Либо клиент уходит с ощущением, что он есть у меня, что у него есть хороший терапевт, и может сохранить это до следующего сеанса, так что воспоминание будет регулировать его состояние. Либо он не может этого сохранить.

Когда спрашивают, какой должна быть частота встреч с пациентом, в этой парадигме ответ такой: частота должна быть такой, чтобы след сохранялся. Сначала нужна одна частота, а затем она, конечно, может меняться.

Несформированность таких следов на разных этапах развития создаёт дырки для сепарационной тревоги, то есть для страха что-то утратить. На каждом этаже развития мы боимся утратить разное. Не будем сейчас в это углубляться, но память об этом страхе, незавершённость формирования следа — это и есть мотивация формировать этот след, добавлять себе саморегуляцию, которая снова и снова толкает нас в отношения, в том числе в терапевтические, как будто специально для этого предназначенные.

У каждого из нас эта незавершённость находится в своём месте, очень индивидуально. Но нужно создать условия, чтобы она развернулась. Для этого отношения, в которых она будет разворачиваться, должны быть очищены от лишнего. Терапевтические отношения должны быть моделью, работать как символическое явление: как нечто отсутствующее в обычной жизни. Они должны быть ограничены и отделены от обычной жизни.

Тогда возникает рамка, модель, в которой может развернуться всё что угодно. В этом смысле терапевтические отношения в каком-то смысле нереальны: они указывают на другие отношения, которые клиент в них развернёт. Терапевтические отношения — это дырка от бублика.

Именно в силу того, что психика способна к символизации, клиент в своём конфлюэнтном состоянии должен попробовать сформировать некоторый символ, или, можно сказать, гештальт. Поначалу это может не удаваться, но тогда мы делаем работу по дифференциации: помогаем различать. Такая работа возможна только при постоянстве и присутствии, иначе клиент будет разваливаться. Постепенно этот гештальт будет формироваться, и останется след этого опыта.

Есть условия порождения нового гештальта, или следа. Во-первых, должна быть фрустрация слияния: клиент должен заметить, что он и терапевт не одинаковы. Особенно это важно для сливающегося клиента, которому плохо в отсутствие объекта. Такая фрустрация нужна, чтобы психика вообще получила мотивацию работать. Первая репрезентация отсутствующей матери появляется только в момент фрустрации. Пока кормление происходит гладко, никакой репрезентации не появляется: нет смысла формировать гештальт, если всё на месте.

Как в онтогенезе, так и в терапии нужна фрустрация, чтобы психика была мотивирована спасаться из разрыва слияния. Важно также, чтобы терапевт в этот момент не предоставлял прямого, непосредственного удовлетворения потребности. Чтобы не говорил: «Я с тобой, ты хороший, всё будет хорошо».

Вместо этого терапевт может предложить поддержку в форме очень точного эмпатического отклика на состояние клиента: буквально называть и описывать возможные эмоциональные процессы, которые сейчас происходят. И быть внимательным к импульсам в контакте, придавать значение каждому малейшему импульсу клиента, который виден прямо сейчас, пока тот бедствует и страдает.

Тогда терапевт становится условно хорошим не потому, что немедленно положил в ротик то, что надо, а потому, что вместе с клиентом выдерживает напряжение, страдание, неудовольствие. В этот момент формируется опыт одиночества нового качества: не одиночества, в котором сразу приходит удовлетворение, а такого не-одиночества, в котором мы были вместе в очень сложном месте, в страдании. Тогда связь, репрезентация, может стать символической, а не просто физически полученным внутренним объектом.

Иными словами, терапевт не рвётся стремительно в контакт до тех пор, пока степень дифференцированности клиента, распознавание его состояния и потребности, формирование фигуры гештальта не станут достаточными.

Хороший терапевт обеспечивает не непосредственным удовлетворением, а способностью присутствовать в тяжёлом состоянии, в страдании, и помогать в этом страдании дифференцироваться. Именно это запомнится как хорошее присутствие. Не сразу, конечно, не с первого раза. Непосредственное удовлетворение приходит сразу, но не сохраняется. И это как раз очень похоже на то, что делает гештальт-терапия. Вот эти связи мы и хотели найти.

А теперь, Антон, — чистая психика, её формирование в онтогенезе. Прекрасно. Значит, основное знание, которое делает нас психотерапевтами в мире, больше не относится к психотерапии.

Я очень хочу вас поблагодарить, потому что для меня, достаточно молодого терапевта с практикой всего пять лет, это важно.