Изначально, когда я подавал заявку, это звучало как доклад. В прошлом году доклад был 45-минутным пространством: я что-то рассказывал, а в конце были вопросы. У нас с вами час сорок пять, поэтому я предлагаю диалог по ходу: пока я рассказываю, вы можете задавать вопросы. Думаю, времени хватит, а если не хватит — как-нибудь с этим обойдёмся. Подходите поближе.
Мне хочется поговорить о том, что такое терапевтическая группа, как её создавать, какие у неё границы, правила и контракт. Сейчас у меня идёт три терапевтические группы с разными правилами и форматами. Для этого разговора я взял самую долгую: она существует с 2003 года. Когда-то мы начинали её в котерапии, потом случилось так, что я остался единственным терапевтом, и группа продолжается уже восемнадцатый год. За это время многое менялось, поэтому я хочу начать с исторического момента: как всё складывалось, а затем рассказать, к чему постепенно пришёл.
Все эти правила родились из практики, из того, что происходило в группе. В далёком 2003 году я просто решил создать терапевтическую группу, дал рекламу где мог и обходился, в общем, одним звонком. Человек звонил, спрашивал: «Можно к вам в терапевтическую группу?» — «Пожалуйста, тогда-то, во столько-то, стоит столько-то». Время, место, деньги. Человек приходил или не приходил. Так всё постепенно и развивалось.
Изначально у нас было три простых правила: отсутствие физического насилия, конфиденциальность и обращение на «ты». На этом мы жили, с этого начинали. Сейчас, конечно, очень многое изменилось.
Прежде всего, что такое группа? Как говорил, кажется, Людовик XIV: «Государство — это я». Так вот, терапевтическая группа — это вы. Каждый, кто собирается планировать группу, создаёт собственное видение: какой он её представляет, такие правила под это видение и формирует. В результате возникает группа, которая работает по правилам, созданным вами, вашей психикой. Она полностью отражает ваши идеи и мысли: какую вы её создадите, такой она и будет.
Всем, кто начинает вести группы, я рекомендую брать супервизию на проект. В супервизорских группах есть такая опция: прийти на супервизию ещё до того, как группа появилась. Когда она только рождается в голове ведущего, нужно создать план, понять, как вы это видите, и подробно обсудить каждый пункт — одному ведущему или двум.
Вопросов здесь много. Например, приходит пара ведущих, они что-то подготовили, и я спрашиваю: «С какого количества участников вы готовы начать?» Один отвечает: «С трёх», другой — «С семи». Уже нужно договариваться, и это работа с парой. Мы создаём правила, рекламу, приглашаем людей и в момент старта решаем: начинать с тремя или нет? Откладывать тоже непросто: можно потерять тех, кто уже записался, а на какой срок откладывать — непонятно. Три человека — система неустойчивая: один ушёл, и это уже не группа, а работа с парой. Все эти моменты лучше учитывать заранее. Поэтому тем, кто начинает, я рекомендую идти на супервизию к опытным коллегам.
Например, где-то на втором или третьем году существования этой группы в ней было четыре участника. Я ехал в офис, и пока был в дороге, мне все четверо позвонили и сказали: «Я не приду». Приезжаю — никого нет. Зря съездил, аренду помещения всё равно нужно оплачивать, расходы никуда не деваются. Так родилось правило предупреждать об отсутствии за сутки. Если участник сообщает за сутки, я могу что-то сделать, например отменить аренду помещения, и он не оплачивает встречу.
Как я уже говорил, сначала у меня не было собеседований: можно было просто позвонить и прийти в группу хоть на следующий день. Рисков здесь много, и постепенно я пришёл к тому, что собеседование очень важно. Сейчас в рекламе я всегда говорю, что запись в группу идёт через собеседование. Чем больше и глубже мы поработаем до начала группы, тем дольше участник в ней задержится. Чем больше предварительной работы вложено, тем надёжнее и устойчивее конструкция. Как с конференцией: она длится три дня, а готовят её целый год. С группой так же: нужно многое подготовить, поговорить с людьми — и тогда она будет устойчивее.
Почему важны правила, границы и собеседование? Потому что группа должна быть безопасным пространством. Она безопасна именно благодаря правилам. За пределами группы, на улице, как говорится, бои без правил, а здесь правила есть. О соблюдении этих правил мы договариваемся на собеседовании. Они создают безопасность, в которой человек может рискнуть сделать что-то для себя по-новому.
Изменения начинаются именно в этой точке. Например, человеку трудно говорить «нет». И вот в какой-то момент в группе он рискует и говорит кому-то «нет». Это уже другой человек: до этого он был тем, кто не может сказать «нет», а теперь — тем, кто может. Это лишь один пример, но суть правил и границ в том, чтобы создать безопасное пространство, где такой риск возможен.
Сейчас много дискуссий о том, должно ли собеседование быть платным или бесплатным, и мнения здесь полярные. На мой взгляд, не так важно, платное оно или бесплатное: каждый решает сам. Важно, чтобы участник был предупреждён заранее, уже в рекламе. Я пишу: «Запись через собеседование», а в скобках — «платное» или «бесплатное». Для меня это ещё и вопрос роста терапевта.
На собеседовании важно расспросить человека о его отношениях с мамой, папой, братьями, о семейных особенностях. Иногда в разговоре появляются бабушки и дедушки — тогда добавляем и это. Отношения, сложившиеся в семье, понятным образом будут развиваться и в группе.
Очень важен опыт обращения к психологу и психиатру: нужно понимать готовность человека к психологической групповой работе. Значимо помогает, если человек прошёл индивидуальную терапию. Я всё время говорю, что хороший срок индивидуальной терапии — от двух лет и больше. Тогда начинается глубокая терапия: уже можно говорить об отношениях, видеть, как семейная история человека проявляется в отношениях с терапевтом. В группе происходит то же самое. Если человек приходит в группу после индивидуальной терапии, это прекрасно: участник обычно более устойчив.
В нашем языке есть выражение «дикие клиенты» — люди, никак не связанные с психологией и не проходившие никакой психологической работы. У них меньше опыта, выше риск сорваться или чего-то не выдержать, хотя бывает по-разному.
Если человек обращался к психиатру, важно понимать его статус: есть ли заболевание, принимает ли он препараты. При необходимости нужно сотрудничать с психиатром. И в индивидуальной, и в групповой терапии важно иметь коллег-психиатров, которым вы доверяете, к кому можно направить клиента и от кого получить обратную связь.
Важно спросить и о хронических заболеваниях. Если мы думаем об идеях гештальта, психосоматике и ретрофлексии как механизме, который лежит в основе её формирования, то это уже подсказка о том, как человек обращается с собой. Здесь есть о чём задуматься.
Стоит записывать увлечения человека. Иногда это ресурс, к которому можно обратиться в сложной ситуации. Может быть, это и не понадобится, а может — понадобится.
Самое интересное — запросы. Мы помогаем клиенту их сформулировать. «Я хочу выйти замуж» — это не запрос ни к психологу, ни к групповому терапевту. Нужно переформулировать его на понятном нам с клиентом языке: как ты строишь отношения, что делаешь такого, что к тебе хочется быть ближе или, наоборот, дальше? Это можно исследовать в группе, например экспериментировать с дистанцией, которую человек выстраивает. В группе это часто проявляется, и на это можно указать.
Запросы стоит записывать и время от времени к ним возвращаться, насколько позволяет время: туда ли движемся, с этим ли запросом работаем. В группе об этом тоже нужно говорить. Хорошо обсудить ожидания от терапии, опасения и пожелания. Если у человека есть страхи, важно проговорить их уже на собеседовании, ответить на них и рассказать, как именно вы работаете с этим в своей группе.
Сложный вопрос — брать ли в группу клиентов из личной терапии. Каждый решает по-своему: есть плюсы и минусы. Важно подходить к этому осознанно, с открытыми глазами. Прежде всего, от терапевта требуется большой профессионализм, чтобы не рассказать в группе историю, которую человек поведал ему в индивидуальной терапии. Один раз ошибёшься — доверие подорвано. Человек начнёт закрываться и в конце может уйти из группы. Терапевту нужно проделывать большую внутреннюю работу. С годами это приходит: с опытом становится возможным разделять контексты и удерживать эту границу.
Вторая сложность — конфликт интересов. Когда человек собирается уйти из группы или из индивидуальной терапии, он может уйти и оттуда, и оттуда. Что в этот момент поддерживать терапевту? Допустим, человек приходит на индивидуальную встречу и говорит: «Я решил уйти из группы». Будете ли вы поддерживать его уход или пытаться поддержать его присутствие в группе? Это дилемма, и каждый раз она решается индивидуально.
В группе больше участников и больше напряжения. Терапия уже продвинулась, участники знают друг о друге больше. Человеку может быть трудно сказать что-то в группе, он молчит, а потом приходит в индивидуальную терапию и всё это вам выдаёт. Так он как бы обходит группу. Но эти вещи принадлежат группе. Если вы всё-таки берёте такого человека, важно проговаривать: «То, что ты сейчас мне говоришь, нужно нести в группу». Да, это трудно, может быть, получится не сразу и потребуется время, но важно возвращать человека туда, потому что эта энергия принадлежит группе.
Плюс участия в группе клиента из индивидуальной терапии в том, что вы знаете его зоны развития и можете показать их на групповом полигоне. Например, мужчина ходит ко мне в индивидуальную терапию, и мы работаем с ним над отношениями с женщинами. Но это всё равно разговор двух мужчин о женщинах — так же, как разговор двух женщин о мужчинах. А в группе есть и женщины, и мужчины. Можно увидеть: вот как ты строишь отношения, вот как это происходит здесь. Опираясь на то, что уже известно из индивидуальной работы, можно показать человеку большее.
При этом нужно ясно понимать, что будет нарушением конфиденциальности группы. В какой-то момент терапевт осознаёт: вот этого рассказывать не нужно, потому что это уже шаг к нарушению. С конфиденциальностью важно быть очень внимательным.
Два прекрасных котерапевта могут решить вести группу вместе: один берёт трёх своих клиентов, другой — трёх своих, и вот уже шесть человек. Это возможно, но важно понимать все подводные камни.
Если вы берёте в группу участника из личной терапии, прежде всего всё должно быть открыто: все должны знать, что этот человек ходит к вам в терапию, никаких тайн. Но тогда возникает бессознательный феномен. Участники, которые не ходят к вам на терапию, если использовать метафору семьи, могут воспринимать его как любимого ребёнка, любимчика. Он получает больше времени: у него есть отдельный час, целый час только для него. А группа, например, длится два с половиной часа на двенадцать человек. Это будет проявляться и в агрессии участников к этому человеку, и в агрессии к вам как к ведущему. Нужно быть к этому готовым и как-то с этим обходиться.
Если не говорить группе, что человек ходит к вам в терапию, это создаст огромное напряжение и для участника, который не сможет ничего сказать, и для вас. То же касается финансов: если у кого-то из участников особые финансовые условия, важно, чтобы группа знала, что они особые, и почему.
Из зала был вопрос: если клиент ходит ко мне на индивидуальную терапию, кто в группе говорит об этом — я или клиент? Для меня однозначно: клиент и только клиент. Иначе у терапевта возникает эффект «ты знаешь». Если я понимаю, что человеку будет хорошо одновременно ходить и в индивидуальную терапию, и в мою группу, я могу сказать: «Давай попробуем, чтобы у тебя была моя поддержка и ты лучше удержался в группе. Но ты обязательно скажешь, что ходишь ко мне на терапию». Это важное условие, которое проговаривается на собеседовании или в терапии. В какой именно момент он скажет — неизвестно, но, поскольку он ходит на терапию, ему можно напомнить. Можно сразу договориться, что на первой встрече он скажет группе, что ходит ко мне в терапию. Но говорить об этом должен именно клиент.
Был вопрос, один ли и тот же это состав группы или участники меняются. Это разные участники. Максимальный срок жизни участника в этой группе — семь лет. Несколько человек ходили семь лет. Люди приходят в группу, проживают какой-то свой кусочек, уходят, иногда возвращаются и снова обращаются к этой поддержке. Такая возможность есть, но каждый раз необходимо новое собеседование. Даже если человек хорошо известен: он ушёл, потом говорит, что хочет вернуться в группу, — мы снова встречаемся и выясняем, чего он хочет и почему. Это опять связано с безопасностью.
Всё, что я сегодня говорю, — моя точка зрения и мой опыт. Для меня важно проводить собеседование там, где проходит группа. Человек уже начинает привыкать: вот здесь группа, вот так стоят стулья, вот так мы будем заниматься. На собеседовании я рассказываю о правилах группы и предлагаю человеку задавать вопросы, если что-то непонятно. Важно, чтобы всё было прояснено и решение принималось осознанно.
Первое правило — конфиденциальность: не рассказывать о том, что было на группе, и не обсуждать групповой контекст с участниками за пределами группы. Это особенно важно сейчас, когда возникают параллельные групповые чаты. Динамика вместо группы уходит туда. Я противник чатов: технические вопросы можно решить и без них, персонально общаясь. Конечно, удобно вместо двенадцати сообщений отправить одно, например сообщить, что группа переносится. Но когда в чате начинает разворачиваться динамика, с ней становится почти невозможно справиться. В группе она не выражается, а в чате расцветает. Поэтому у этой группы нет общего чата.
Не рассказывать о происходящем на группе — значит не рассказывать ни дома, ни родителям. И в индивидуальном, и в групповом контракте я постоянно об этом говорю. В индивидуальном контракте у меня прописана взаимная конфиденциальность: не только психолог ничего не рассказывает, но и клиент не выносит вовне то, что принадлежит нашим отношениям. Например, вы рассказываете жене, что злитесь на меня, но мне эту злость не выражаете. Напряжение вы сбросили, а наши отношения обеднились.
Собственно, так возникает третий в паре: когда какое-то напряжение не может разместиться в отношениях, появляется третий человек — любовник, любовница, неважно. Этот третий в каком-то смысле поддерживает пару: здесь чего-то нет, а там это можно разместить, и так отношения кое-как существуют.
Не обсуждать групповой контекст с участниками за пределами группы тоже важно. Люди могут встретиться за десять-пятнадцать минут до начала группы в коридоре и начать что-то обсуждать. Но если что-то не получается сказать в группе, а вы «слили» это другому участнику, то возникает коалиция, маленький секрет, и это создаёт напряжение в группе. Все правила важно подробно проговаривать и договариваться о них. Будут ли они соблюдаться, мы не знаем, это не в наших силах. Но если правило было озвучено, к нему всегда можно вернуться: обсудить, зачем оно нужно, зачем нужны границы.
По каждой границе мы смотрим, как человек с ней обходится: опаздывает или не опаздывает, предупреждает или не предупреждает, приходит или не приходит. Всё это возвращаем ему в осознавание: как у него так происходит.
Есть большой и сложный вопрос: как исключать участника из группы. В профессиональном сообществе это тоже непростая тема. Люди вступают в сообщество, но как из него выйти? Пока, по сути, исключить могут только за неуплату взносов. В России, насколько я знаю, ещё ни разу не исключали из сообщества за нарушение этики. Мне не хочется развивать эту тему в сторону наказаний, но для группы вопрос действительно важный.
За двадцать лет у меня был единственный случай, когда пришлось вывести участника из группы. Причин было много, но последней границей стало то, что он практически бросился на другого участника с кулаками. Это была жуткая история. Я просто крикнул, и он остановился. Но важно понимать: такое может случиться. Если бы произошёл удар, группа, как мне кажется, развалилась бы — один удар делает пространство небезопасным. Поэтому ведущему очень важно на такое реагировать и пресекать.
На группе мы проговорили, что сейчас небезопасно, и я спросил его: может ли он взять на себя ответственность, что это не повторится, сказать об этом группе. Он ответил: «Я-то могу, но есть же бессознательное, а за бессознательное я не отвечаю». Я спросил каждого участника: готов ли он оставаться в группе с таким ответом? Никто не был готов. После группы мы предложили этому человеку встретиться на собеседование, а на собеседовании сказали, что выводим его из группы. При этом предложили четыре бесплатные встречи на выход.
Сложность была в том, что в самом начале мы не проговорили, что из группы вообще можно быть исключённым за подобное нарушение. Участник был юристом, и возразить было нечего. С тех пор я об этом думаю. На первом собеседовании, когда складывается человеческий контакт, говорить «вообще-то, если что, вы можете вылететь из группы» звучит некрасиво, как будто вы заранее прогнозируете проблему. Поэтому здесь нужно действовать гибко. Но если я чувствую, что это важно сказать, то говорю: в случае нарушения правил сначала будет собеседование с ведущим, а в крайнем случае возможно исключение из группы. Это не для всех, а ситуативно. Но когда я чувствую, что это необходимо, я это проговариваю, чтобы потом было на что опереться: мы об этом говорили.
Следующее правило — обращение участников друг к другу на «ты». Мне важно это и в индивидуальной терапии, хотя там переход на «ты» всегда обсуждается отдельно и происходит не сразу. Я объясняю это так: когда мы говорим на «вы», фокус немного рассеивается, а «ты» — это прямое обращение к человеку. Но здесь есть опасность, и о ней важно говорить. Один клиент сказал мне: «Если я перейду с вами на “ты”, я перестану вас уважать. Мне необходимо обращаться к вам на “вы”». Не вопрос, мы остались на «вы».
В группе я предпочитаю обращение на «ты», потому что оно спрямляет отношения. Иногда люди приходят из корпоративной культуры, где принято обращаться на «вы»; иногда им сложно перейти на «ты» из-за разницы в возрасте. Но постепенно обычно удаётся перейти на «ты» и в индивидуальной, и в групповой работе.
Ещё одно правило — отсутствие физического и психологического насилия, включая правило «стоп». Мы договариваемся не бить друг друга. Но, конечно, возникает вопрос: где начинается и заканчивается психологическое насилие? На собеседовании я обычно говорю только одно: если что-то становится для тебя непереносимым, когда к тебе обращаются, ты можешь остановить это, сказав: «Стоп, обращение в мою сторону». Больше я ничего специально не перечисляю. Дальше человек вправе спросить, как в группе относятся к мату, оскорблениям и другим вещам, — и тогда мы это обсуждаем.
У меня в правилах не прописано, но если это происходит, я говорю группе, что хорошо бы воздерживаться от советов, оценок и интерпретаций. Это моя позиция. В одной из групп сами участники решили, что мат как выражение чувств допустим, но мат, направленный адресно на другого человека, — нет. Невозможно описать правилами всё. Есть определённый набор правил, в рамках которых мы живём, а есть сама жизнь, где приходится реагировать на конкретный контекст. В одной группе решение может быть одним, в другой — другим.
В этих же правилах есть сохранность инвентаря: если в офисе что-то сломали, это возмещается за счёт участника. Как говорится, любой каприз за ваши деньги.
Ещё одно правило этой группы — обязательное посещение десяти встреч. Форма оплаты — предоплата за пять встреч: первые десять встреч человек входит в группу по предоплате, сначала оплачивает пять, потом следующие пять. Десять встреч — это примерно два месяца. Это несколько жёсткое правило, которое помогает удержать человека в первые два месяца, самые сложные, когда ещё непонятно, что происходит, как всё устроено, как мы друг с другом взаимодействуем, что я делаю и почему. Через это правило происходит некоторая привязка с моей стороны, поддержка морально-волевых качеств.
В группах, где такого правила нет, я просто говорю: «Первые два месяца будет сложно. Постарайтесь удержаться эти два месяца, потому что не всё будет понятно, но мы будем помогать и сопровождать». Там, где мы ведём группу вдвоём с котерапевтом, эта поддержка особенно важна.
После десяти встреч возможна разовая оплата. В этой группе оплата наличная после группы, в случае карантина — безналичная. При предоплате за пять встреч стоимость составляет 2300 за встречу, при разовой оплате — 2500. Кто-то платит вперёд за пять встреч, потому что так дешевле, кто-то оплачивает разово; в группе есть и те и другие.
Очень важный пункт: после озвучивания решения уйти из группы необходимо посетить ещё две встречи после той, на которой это решение было объявлено. В одной моей группе это две встречи, в двух других — по четыре встречи на выход. Когда я читаю это правило, я поясняю: если вы принимаете решение об уходе, вы говорите об этом в начале группы. Вы приходите, впереди два с половиной часа работы, и прямо в начале говорите: «Я решил уйти из группы». После этого есть текущая группа и ещё две следующие.
У этого правила две важные цели. Первая — осознанный уход. Достаточно часто участник покидает группу на эмоциях: он попадает в сильное переживание, не может его прожить и выбирает уйти из ситуации. Но из ситуации он уйдёт, а проблема останется и будет следовать за ним дальше, потому что она внутри него. Эти две, три или четыре встречи — каждый определяет срок для своей группы сам — нужны, чтобы человек побыл в этой точке, осознал происходящее и, если удастся, прожил эти переживания. С вероятностью примерно 70–80% люди после таких встреч остаются в группе, когда понимают, что их решение было ситуативным и представляло собой отыгрывание вместо проживания. Есть такой термин: вместо выражения чувств человек совершает действие — например, уходит из ситуации.
Вторая цель связана с тем, что группа длительная, отношения в ней развиваются, со временем возникает взаимная привязанность. Важно, чтобы расставание не было резким: любое резкое расставание травматично для тех, кто остаётся. У оставшегося человека многое остаётся незавершённым.
Группа начинается с того, что я зачитываю сообщения участников: кто заболел, кто задерживается на двадцать минут. Мы создаём безопасность: группа начинается в 19:00, я сажусь и сообщаю обо всех СМС, которые пришли. Если человек не пришёл и не прислал сообщения, мы обсуждаем на следующей встрече всей группой, что это такое и про что это. Важно обсуждать всё — это правила жизни группы, к которым вам тоже нужно быть готовыми.
При пропуске четырёх встреч и отсутствии связи с участником он автоматически выбывает из группы, а его место считается свободным. У меня бывало, что человек пропадал: попадал в своё переживание, обрывал контакт, становился недоступен по всем каналам связи. Невозможно дозвониться, и договорённости, в том числе об оплате, оказываются нарушены в одностороннем порядке. Правило о четырёх встречах означает, что до этого срока я жду человека, у него есть возможность вернуться в группу. Дальше я считаю, что его в группе нет. Об этом мы договариваемся со всеми участниками ещё на собеседовании.
В группе двенадцать мест. Когда все они заняты, новый участник попадает в лист ожидания. Сейчас все двенадцать мест в моей группе заняты уже, кажется, второй год. Если кто-то просится, я говорю, что мест сейчас нет, но могу записать его и позвонить, когда место освободится. Конечно, человеку может быть нужна помощь прямо сейчас, и лист ожидания выглядит некоторой обманкой. Но бывает по-разному: кто-то дожидается. Один мой участник ждал полгода; когда место освободилось, у него как раз родился ребёнок, и ему стало не до терапии. Но ещё через полгода он пришёл и сейчас ходит в группу.
Каждый знает, что в группе двенадцать мест и что, если место освободится, придёт новый участник. Но больше двенадцати человек не будет — это тоже про безопасность. Группа постоянно действующая, без даты окончания: она идёт до тех пор, пока что-то не случится с терапевтом. Мы говорим о формуле «десять плюс два»: минимум десять участников и два места на выход. Двенадцать человек — это как раз хороший срок примерно на четыре недели, на месяц.
Историю группы я сообщаю в том объёме, в котором это возможно: группа идёт с 2003 года, она постоянно действующая, с летним перерывом примерно на два с половиной месяца. Иногда участник спрашивает о составе: есть ли мужчины и женщины, какой возрастной разброс. Я могу сказать, что в группе есть и мужчины, и женщины, назвать возрастной диапазон. Но персональные сведения не раскрываю — это конфиденциальная информация.
Бывает, что участники не хотят прихода нового человека. Но новый участник всё равно придёт: во-первых, мы об этом заранее договариваемся, во-вторых, здесь работает семейная метафора. Ребёнка не спрашивают, хочет ли он, чтобы у него появился брат. Здесь так же: мы договариваемся, что все двенадцать мест будут заняты. Некоторым участникам это трудно переживать, но в этом и заключается постоянство. У меня была участница, которая с трудом дожидалась момента, когда все места оказались заняты. Она успокоилась: всё, теперь есть эти двенадцать человек, новых не будет. Но именно на входе и выходе обычно возникает больше всего эмоций: привыкаешь, а потом снова нужно расставаться. Это действительно сложно.
Почему именно двенадцать? Эта цифра мне нравится тем, что делится на два, три, четыре и шесть. Можно делать разные комбинации: работать в тройках, в четвёрках, проводить какие-то эксперименты, если терапевт считает это полезным. Я сам ни разу не работал в этой группе в тройках, но это можно предложить. Кроме того, для меня важно чётное количество участников. А ещё в психологии почему-то постоянно встречается цифра двенадцать, хотя для меня основная причина именно в том, что она так удобно делится.
Примерно половину из восемнадцати лет, около девяти лет, я веду эту группу один. В паре система устойчивее. Если один ведущий заболел, не пришёл или с ним что-то случилось, второй продолжает вести группу, процесс не останавливается; можно обмениваться наблюдениями и информацией. Если вы ведёте группу с котерапевтом, важно ещё на собеседовании сказать, что в случае отсутствия второго ведущего группу может вести один, а стоимость при этом остаётся той же. Участники иногда спрашивают: «Вы же один работаете, может, цена будет вдвое меньше?» Нет, цена остаётся прежней, потому что одному приходится работать в два раза больше.
Почему я стал вести эту группу один? Когда из неё ушёл котерапевт, это был кризис — как будто ушла мама. Кто-то тогда тоже ушёл, кто-то остался. Я подумал, что привести новую «маму» означало бы создать ещё один кризис, и решил работать один. Кроме того, мне это интересно: есть опыт парного ведения и есть опыт одиночного, и оба варианта по-своему интересны. Когда ведёшь один, сам отвечаешь за решения, сам их принимаешь — и сам в два раза больше за это получаешь. И денег, и агрессии.
Если я заболеваю, группа отменяется. Заранее сообщаю: в следующий понедельник группы не будет, я заболел. Такая встреча, конечно, не оплачивается. Вопрос о предупреждении за сутки относится к индивидуальной терапии. Там мы договариваемся предупреждать друг друга за двадцать четыре часа. Я прямо говорю: двадцать три часа пятьдесят девять минут — это уже следующие сутки, значит, пропуск оплачивается. Если клиент не предупредил меня, он оплачивает пропущенную встречу; если я не предупредил клиента, следующую терапию провожу бесплатно. Это моя компенсация за доставленное неудобство. Давайте уважать время друг друга за сутки: я могу сгруппироваться, не платить за аренду, поставить на это время другого человека. Меньше чем за сутки я не могу.
Практически все понимают это правило и соглашаются с ним, но потом не все помнят, что оно обсуждалось. Данила Хломов писал об интересной вещи: особенно на первой сессии происходит приближение, выстраивается контакт. Когда человек говорит о семье, о глубоких и бесконечных для него темах, уже возникают переживания, происходят какие-то элементы терапии, ты его поддерживаешь. Контакт наладился, случилась небольшая встреча с клиентом, вы сблизились — и вдруг в конце нужно заключать контракт, говорить о границах. Человек может уже выходить из этого контакта и не запомнить условия, потому что был охвачен своими эмоциями. Я-то отметил, что проговорил правило, а он его не помнит.
Как с этим обходиться — решать вам. Можно настаивать: «Мы об этом говорили». Можно сказать: «Раз вы не помните, давайте вы оплатите половину суммы». Можно считать это прецедентом и договориться, что с этого момента правило известно и дальше действует именно так. Человек может не запомнить любое правило, потому что на собеседовании сначала много внимания уделяется ему самому, его истории, а уже потом обсуждаются границы — групповые или индивидуальные. В эмоциональном состоянии запомнить их удаётся не всегда.
Подписи под контрактом я не собираю: это не юридическая бумага. На групповом собеседовании я беру два экземпляра правил: один остаётся у участника, другой — у меня. Мы сидим, каждый держит перед собой свой экземпляр, и идём по всем пунктам. Участник задаёт вопросы, мы всё проясняем и о чём-то договариваемся. Никаких автографов там нет. В индивидуальной терапии записи остаются у меня, клиенту обычно ничего не выдаю.
Ситуации бывают разные. У меня был очень тревожный клиент в индивидуальной терапии. Я всё у него спросил и предложил договориться о следующей встрече, а он сказал: «Нет, мне нужно подумать. Можно я эту бумагу заберу?» Я отдал ему свой контракт. Он его забрал, и больше я его не видел. Такое тоже бывает. Каждая ситуация гораздо многообразнее. Смысл этих размышлений — чтобы вы лучше понимали, сколько возникает разных случаев, как можно на них реагировать, и, возможно, использовали мой опыт, чтобы вам было легче принимать свои решения.
Есть тонкий вопрос: в какой момент считать человека участником группы? Мы прошли собеседование, обо всём договорились, а на первую встречу человек не приходит. Должен ли он её оплачивать? Я для себя решил так: граница устанавливается в момент, когда на собеседовании мы оба сказали «да». Участник говорит: «Я понимаю, принимаю и согласен выполнять эти условия», а я говорю: «Да, я беру вас в группу. Приходите в такое-то время, в 19:00, сюда». С этого момента человек — участник группы. Если он не приходит на первую встречу, он её оплачивает.
Иногда человек после полного собеседования говорит, что ему нужно подумать и он пока не готов дать ответ. Для меня это каждый раз несколько неожиданно: я привык, что к концу собеседования принимается решение — либо человек идёт в группу, либо нет. Но так устроены не все. Тогда мы договариваемся о сроке. Я спрашиваю, сколько времени ему нужно. Например, он говорит: неделю. Хорошо, до следующего понедельника, до 19:00, он даёт ответ. Если ответа нет, мы считаем, что договорённость не достигнута и оба свободны. Это важно, потому что нужно понимать, держать ли для человека место или продолжать собеседования с другими кандидатами.
Если группу ведут два котерапевта, на собеседовании лучше присутствовать обоим. Это тот самый предварительный контакт и та безопасность, которую мы выстраиваем. Конечно, в критической ситуации возможны исключения: жизнь всегда богаче любого опыта и подбрасывает новое, на что приходится реагировать. Сейчас у меня очень занятое время, и одну из трёх групп мы с котерапевтом собеседовали полтора часа так: я был с участником час, а затем полчаса коллега продолжала одна, потому что мне было некуда поставить полтора часа. Но я всегда заранее договариваюсь об этом: ещё до собеседования говорю человеку, что у меня ограничено время, я буду присутствовать час, а с коллегой он закончит оставшиеся полчаса. Участник знает это до того, как пришёл. Однако это не идеальный вариант, а решение из-за дефицита времени. Если ведёте вдвоём, лучше обоим всё время создавать контакт, отвечать на вопросы, слушать участника и говорить с ним.
Новые участники знакомятся с группой просто: человек рассказывает о себе то, что считает нужным рассказать в первый раз. Участники задают вопросы, он отвечает настолько, насколько готов. Это естественный процесс. Когда приходишь на новую работу, никого не знаешь, и требуется время, чтобы укорениться. Я считаю, что хороший срок — полгода. Через полгода человек уже становится достаточно своим и на новой работе, и в группе: он многое понимает, что-то знает, а чего-то, конечно, не знает. У группы есть история, которая была до него, так же как у родителей была жизнь до рождения ребёнка. Немного он об этой жизни узнаёт, но не всё.
Никаких специальных процедур знакомства я не делаю. Единственное, о чём прошу при введении нового участника: когда будете говорить о себе, называйте, пожалуйста, свои имена. А дальше — кто что хочет.
Иногда на собеседовании я говорю о двух показателях: открытости и искренности. На первый взгляд они похожи, но это разные вещи. Открытость — количественный показатель: насколько ты готов открыться, как глубоко можешь предъявить себя здесь. Искренность — качественный показатель. Всё, что ты говоришь, важно говорить искренне, максимально, на сто процентов. А насколько открываться — решаешь сам.
Это важно проговаривать на собеседовании, чтобы человек понимал: он может что-то говорить, а что-то не говорить. Но если он будет неискренним, пользы от группы не будет. Конечно, и искренность — это процесс, она тоже возникает не сразу.
Группа с открытой датой окончания работает постоянно с 2003 года. Это и есть правило о длительности: у группы нет заранее определённого срока завершения. Когда она закончится, мы не знаем.
Ещё одна важная вещь пришла из индивидуальной терапии. Это мой опыт и моя точка зрения. Бывает, что что-то становится непереносимым для психолога или психотерапевта. Мы тоже люди, у нас есть предел, и у нас также должна быть возможность завершить терапию.
Раньше в моём контракте было так: если мы договариваемся о бессрочной терапии и клиент решает её прекратить, после той встречи, на которой он об этом объявил, мы проводим ещё две встречи. Такое же правило действует и в группе. Эти две встречи нужны для завершения отношений.
Но примерно год назад я столкнулся с ситуацией, когда не знал, как завершить терапию. Я понимал, что не могу выдержать этого клиента, сколько бы супервизии ни брал. При этом за три года терапии он был всего на пяти встречах, хотя считал, что находится в терапии. Человек пропадал, не платил, не соблюдал договорённости. Я никак не мог понять, как это завершить. В итоге мы завершили терапию, но после этого я решил, что в контракте стоит прописать право на завершение для любой стороны.
Теперь в контракте сказано: если одна из сторон решает завершить терапию, после объявления об этом проводятся ещё две встречи. Клиент может решить прекратить терапию и выбрать другой способ. Но и терапевт может оказаться в ситуации, когда ему необходимо выйти из отношений. Эти две встречи дают легальный, заранее прописанный способ завершения. Иначе терапевт словно становится заложником ситуации.
Есть такое правило в телефонном консультировании: последним трубку кладёт консультант. Здесь тоже может возникать зависимость: как будто я не могу выйти, что бы ни происходило. Я считаю, что терапевт тоже может воспользоваться этим правом или не воспользоваться — по каким причинам, каждый осознаёт в личной терапии и на супервизии. Но само право важно иметь. Как правило о двадцати четырёх часах работает в обе стороны, так и правило о двух встречах при завершении действует независимо от того, кто решил прекратить терапию. Возможно, я им не воспользуюсь, а возможно, оно однажды понадобится.
Ещё один важный и очень актуальный пункт: возможно повышение оплаты участия, но не чаще одного раза в год. Мы живём в стране, где инфляция происходит постоянно, поэтому я иногда повышаю стоимость участия в группе и в индивидуальной терапии — раз в год или раз в два года. Каждый раз это отдельный процесс, и с каждым участником он складывается по-разному.
Если возникают пересечения между участниками, важно различать два случая. Первый — когда о пересечении известно заранее, ещё до собеседования. Мир Гештальта тесен: например, в третью группу решила прийти участница, которая учится в одной программе с уже существующей участницей группы. Тогда мы сначала спрашиваем ту, которая уже в группе: как тебе, если она придёт? Если ответ — «нормально», спрашиваем новую участницу, как ей это. Если и ей нормально, проводим собеседование как обычно.
Если пересечение обнаруживается уже в группе, всё зависит от контекста. Если это муж и жена, брат и сестра, начальник и подчинённый — ответ однозначный: нет, их нужно разводить в разные группы. Если связь менее очевидная, мы обсуждаем это на группе, обсуждаем между собой и приходим к какому-то решению.
Если ситуация становится непереносимой, не нужно держаться за формальные пять или две встречи. Я верну деньги и отпущу человека. Мы можем поговорить одну встречу, вторую, но если продолжать невозможно, то невозможно. Вернуть деньги — не вопрос. Если сначала участники говорят, что смогут быть в одной группе, а через неделю выясняется, что это непереносимо, с этим уже нужно работать в терапии.
