Чувства в гештальт-подходе

Давайте начнем. Лекция, которую мы с Женей Андреевой прочтем, посвящена чувствам, а точнее — сильным чувствам. Она будет состоять из трех отделений, трех фигур, как в давнем фильме: фигура первая, фигура вторая и фигура третья. Мы будем погромче, а вы потише. Договорились? Значит, три части. Первая называется «У нас две проблемы», вторая — «Ценности чувствования, чувствительности», третья — «Соблазны и усилия». Надеюсь, мы успеем добраться до соблазнов, а особенно до усилий. Усилия мы сделаем.

Хочу начать с темы вчерашних лекций, которые Галя с Костей читали об ориентировке и ориентации. В каком-то смысле наша лекция — логичное продолжение этой темы. Предлагаю такой образ, который может стать мостиком. Когда мы начинаем ориентироваться в новом месте, в новой ситуации, можно представить, что у нас есть луч прожектора. Я часто привожу этот пример, рассказывая о теории гештальт-терапии и принципе фигуры и фона. Луч прожектора в кромешной тьме выхватывает что-то из темноты.

Представьте, что в самом начале, когда мы только оказались в новом месте, этот луч имеет очень маленькую площадь. Мы видим что-то одно, а вокруг — кромешная темнота, ничего не разглядеть. Поэтому нас периодически очень впечатляет какой-то маленький фрагмент. Наверное, в каком-нибудь фильме или мультфильме, может быть, в «Томе и Джерри», был такой прием: появляется луч, герой видит то, что в нем оказалось, и очень впечатляется, удивляется или пугается. Потому что в луче, например, сидит тигр.

Но со временем, когда мы начинаем ориентироваться и проходит какое-то время, тьма вокруг луча перестает быть полной чернотой: уже что-то проглядывает. Представьте, что вы вышли не ночью с фонарем, а в сумерках или ранним утром, на рассвете. У фигуры нашего восприятия появляется фон. Он неотчетливый, видны только смутные очертания, но он уже присутствует.

В этот момент меняется и наше переживание. Сильная аффективная впечатленность тем, что мы видим, может немного успокаиваться. Мы, например, замечаем какого-то человека, выхватываем его восприятием, но уже не оказываемся с ним один на один. В первой версии есть я, есть он, больше никого; вся энергия, вся душевная сила сосредоточена между нами. А если мы смогли немного сориентироваться, посмотреть по сторонам, если наступил некоторый рассвет, то мы, конечно, можем встретиться с кем-то взглядом, испугаться, очароваться или удивиться. Но фоновым зрением и слухом мы замечаем что-то еще, понимаем, что мы не один на один. Переживание приобретает другое качество: вместо очень сильного чувства, аффекта, появляется возможность чувствовать себя спокойнее, на что-то опереться. Таким ресурсом становится сам фон — то, что есть помимо лучика света.

Поскольку первая часть называется «У нас две проблемы», перейдем к ним. Если очень упрощать, но иногда это бывает полезно, с терапевтической точки зрения можно сказать, что с чувствами у нас две проблемы. В отличие от Хьюстона, у которого была только одна, у нас их две.

Первая проблема состоит в том, что чувства слишком сильные, слишком интенсивные. Человек захвачен ими. Наблюдательная активность, способность помыслить о чувствах, заметить, обнаружить, назвать их отсутствует, становится невозможной. Человек как будто и есть это переживание: он и есть страх, почти целиком ярость или почти целиком влечение.

Проблема в том, что человек оказывается ведом этой захваченностью. Он обнаруживает себя уже включенным в какие-то ситуации, события, отношения; успевает что-то сделать, а потом, когда переживание отпускает, понимает, что ему не очень нравится произошедшее: то, что он сделал, где оказался и каким был. Часто люди, охваченные чем-то сильным, потом переживают стыд. Им не нравится, куда их завлекло это состояние и какими они в нем оказались.

Другая, полярная проблема — человеку никак не удается оказаться в соединении со своими переживаниями и чувствами. Люди описывают это как бесчувственность, апатию, исключительную рациональность. Они не могут понять, чего хотят, что им нравится, что чувствуют, как им здесь. На вопрос «Что ты чувствуешь?» человек может ответить: «Я вообще не понимаю, о чем вы говорите».

Тогда остается ориентироваться на правила, нормы, привычное, например делать так, как делают другие люди. Потому что человек не понимает, что испытывает, не может заметить эту часть себя и опереться на нее. Наш вектор, цель, к которой мы бесконечно стремимся и никогда окончательно не достигаем, — оказаться где-то посередине. С одной стороны, нужна увлеченность, способность входить в чувства, соединяться с потоком. Иногда очень важно и здорово себя не помнить, забыть.

О приятных состояниях мы часто так и говорим: «Я себя не помнил», «Это так вкусно, что себя забываешь», «Я так переживал эту встречу, этот момент, эту сессию, как будто меня уже не было, а было только это переживание». Это ценно, если у такого состояния есть граница, если оно может остановиться.

Иногда человек не может не переживать сильное чувство, но при этом стыдится самого факта, что переживает его так сильно. Получается двойное ощущение. И другой человек, увидев реакцию, которую не может объяснить или связать с происходящим, из испуга или растерянности может соблазниться назвать ее неадекватной: «Ты реагируешь неадекватно».

Такое может происходить и в клиентско-терапевтических отношениях. Например, терапевт спокойно ведет сессию, что-то говорит, и клиент неожиданно резко реагирует: «Вот как ты меня сейчас упрекаешь», «Ты меня сейчас стыдишь, обесцениваешь». Это выдуманный пример, но терапевт может испугаться или растеряться, потому что сам в этот момент не переживает себя упрекающим, стыдящим или обесценивающим. Однако он видит, что состояние клиента действительно изменилось, что человек сильно затронут.

От испуга и растерянности терапевт может подумать: «Господи, какой неадекватный человек, что же мне с ним делать?» Либо он может начать переживать себя неадекватным, злобным, садистичным, обесценивающим — и тоже впасть в сильное чувство.

Когда используется слово «неадекватно», можно вспомнить метафору прожектора: похоже, мы направили луч на что-то одно, а что-то осталось скрыто. Поведение, которое на первый взгляд не соответствует ситуации, на самом деле может быть очень адекватным ситуации, в которой человек приобрел этот способ реагирования.

Например, человек жил в семье, где были приняты стыжение и критика, где его часто замечали через оценивание. Тогда терапевт, просто интересуясь и задавая вопросы, может в порыве любопытства задать их больше или проявить немного больше настойчивости. И клиент действительно ощутит что-то знакомое: от него снова чего-то требуют, ждут правильного ответа. Вот ситуация, в которой его реакция становится понятной. Нам важно исследовать и обнаружить, что скрыто, что делает реакцию соответствующей. Нужно понять, что именно в фоне человека делает ее адекватной.

Здесь можно вспомнить важное понятие, о котором я в последнее время часто думаю и которое кажется мне очень помогающим. Когда что-то кажется нам неадекватным, странным, необычным, непонятным, иррациональным, когда происходящее не укладывается в нашу логику или в логику ситуации, как мы ее понимаем, важно вспомнить о бессознательном. Мы сталкиваемся с тем, что какой-то процесс, знание, опыт находятся вне сознания. На языке метафоры фигуры и фона — что-то остается в фоне, мы его не замечаем и не видим.

Мне кажется, это сердцевина терапевтического процесса и терапевтического азарта. Терапевты — люди, которые в силу каких-то своих жизненных событий почему-то очень заинтересованы именно этим, и это вызывает у них живой отклик. Когда человек прямо говорит: «Я не злюсь на тебя», они не ограничиваются этими словами, а обращают внимание на что-то еще — на то, что выражается сверх слов. Если вспоминать Перлза, он был внимателен к телесным подергиваниям, подрагиваниям, телесным оговоркам, самочувствию, незавершенным действиям. Фрейд был внимателен к оговоркам. Именно эта невидимая часть нас и интересует.

Когда мы обнаруживаем, что переживание стало очень сильным, — например, у клиента или у терапевта, который тоже оказался чем-то сильно затронут, впечатлен и чувствует, что ему трудно справляться, — это очень интересное место. Можно сказать: «Ого, происходит что-то странное, необычное. Похоже, мы чего-то здесь не видим». Именно туда и стоит смотреть, а не пытаться немедленно все нормализовать.

В терапии мы не стремимся сразу упаковать сильные чувства клиента или свои чувства, привести их в порядок. Иногда мы это делаем, но важно отслеживать, как именно. Потому что, если сразу говорить: «Не делай так, прекрати, успокойся, скажи нормально, выйди и зайди нормально», — мы убираем самое интересное и самое вкусное в терапии.

Это касается и собственных переживаний терапевта, и переживаний клиентов. Если я обнаруживаю, что со мной происходит что-то очень интенсивное, полезно поддерживать и развивать в себе эго-дистонность. Эго-синтонность — это когда я что-то чувствую и считаю: раз я это чувствую, значит, так все и есть, так правильно.

Например, если я сильно на кого-то разозлился, значит, я прав и повод есть. Если я очень сильно обиделся, значит, было за что. Если мне очень хочется кого-то обвинять, потому что он, как мне кажется, очень неправ, значит, так оно и есть. Я специально подчеркиваю слово «сильно». Эта сила, во-первых, придает некоторую приятную опьяненность: приятно впасть в аффект правоты и сказать всем, как правильно жить. Во-вторых, она дает ощущение защищенности. Когда ты чувствуешь себя таким боевым, как берсерк, который мухомором налился, ты уже не очень боишься: страх оказывается вытеснен, выброшен, а сам ты чувствуешь себя неуязвимым.

Обнаруживая себя во всем этом, полезно двигаться в сторону эго-дистонности: посмотреть на себя и сказать что-то вроде: «Ого, как меня накрыло. Как интересно, почему?» Если получится так сказать — это очень здорово. Но это и есть усилие, о котором мы еще будем говорить. Оно действительно непростое, особенно когда речь идет о двух людях: сильные чувства заражают. Если кто-то приходит и начинает очень эмоционально что-то тебе говорить, это тоже может захватить.

По сути, именно для этого нужна терапия. У людей, клиентов и иногда даже терапевтов, бывает надежда: прожить все травматические истории, оставить неприятные переживания позади и чувствовать только хорошее, приятное. Возможно, для кого-то это даже становится мотивацией стать терапевтом: хочется помогать людям, делать их счастливее.

Но это нереалистично. Никому не удалось достичь такого состояния без каких-то веществ, да и с ними — разве что на короткое время. Потом всё равно приходят раскаяние и последствия. То, что люди называют счастьем или очень хорошим ощущением, скорее связано со свободой переживать себя во всей полноте. Смогу ли я позволить себе ощущать себя именно так, как я себя ощущаю?

Эта свобода связана с нашим прошлым опытом и с формами, которые мы выбираем для выражения себя. Помимо свободы чувствовать себя во всей полноте, у нас есть желание быть в связи с людьми. А люди могут не выдержать, если мы будем выражать всё, что чувствуем, не выбирая форму. Поэтому форму выбирать важно. Но возможность внутренне чувствовать как можно более широкий спектр переживаний — одна из важных вещей, которые дают удовлетворение и удовольствие.

Когда мы говорим о терапии, иногда возникает надежда, что этот спектр не включает отвращение, разочарование, горе, печаль и другие неприятные чувства. Но он их включает. Мы в терапии не занимаемся уничтожением неприятных переживаний. Наоборот, мы занимаемся тем, чтобы их можно было пережить: не впасть в бесчувственность, о которой говорили раньше, и не впасть в аффект, а оставаться в средней зоне.

Можно грустить, печалиться, разочаровываться, переживать сложные амбивалентные чувства: одновременно радоваться новому и грустить о чём-то ушедшем. Мы ни в коей мере не лечим людей от этого. Если человек расстроен, это само по себе не повод для какой-то срочной помощи. Важно оставаться с ним, помочь ему расстроиться, обнаружить это переживание, но не пытаться его убрать.

Проживая чувства, мы понемногу примиряемся с реальностью, в которой находимся. Реальность бывает прекрасной и ужасной; в ней приходится сталкиваться с потерями, ограничениями — своими и близких людей, с болезнями и смертью. Примиряться с этим тяжело. Обычно невозможно прожить всю реальность целиком, но можно соприкасаться с ней отдельными кусочками.

Например, в группе мне интересен какой-то человек, я хочу подойти к нему, поговорить, а он не хочет. Не так важно, почему: он боится, я ему не нравлюсь или он хочет в этот момент пойти к кому-то другому. Это обычная ситуация, и ограничения не обязательно бывают глобальными. Мне приходится переживать разочарование; возможно, сначала я разозлюсь, обижусь, расстроюсь, начну себя уничижать — кто как привык переживать. Но задача в том, чтобы примириться с тем, что сейчас моя реальность именно такая. И чувства здесь очень важны.

Если палитру чувств не удаётся пережить, особенно тихие чувства — бессилие, разочарование, — их можно отвергнуть. Тогда в ситуации, где другой говорит: «Нет, я не хочу с тобой сейчас разговаривать», можно пережить ярость: «Не захотел — до свидания». Аннигиляция, уничтожение: нет такого человека, всё. В каком-то смысле это очень соблазнительный вариант. Иногда на другой способ просто нет сил, иногда мы не умеем иначе. Но даже если умеем и силы есть, соблазн остаётся.

Этот путь кажется простым: зачем чувствовать бессилие, ориентироваться на ситуацию, учитывать другого человека? Всё это уже сложно. А ярость и уничтожение как будто проще. Но цена у этого способа высокая.

При этом чувство само по себе, несмотря на его большую ценность, недостаточно. Чувства — проводник к тому, чтобы обнаружить свои желания и потребности. Когда человек, который раньше почти не чувствовал, начинает чувствовать, он радуется полноте жизни и часто хочет всем об этом сообщить. Он приходит к близким и говорит: «Я сейчас к тебе это почувствовала, и вот это, и это». Это здорово, хотя близкие не всегда готовы. Им тоже приходится как-то приспосабливаться.

Но важно помнить, что это только часть процесса. Люди не обязаны приходить в восторг от того, что я что-то почувствовала и сообщила им об этом. Они могут спросить: «А что ты хочешь от меня?» И это тоже наша задача: обнаружить, чего мы хотим и как хотим регулировать ситуацию. Если я сижу в группе и всех возненавидела, это важная информация, но ещё нужно понять, что мне нужно: чтобы люди пересели, чтобы подошли ближе, чтобы сделали что-то иначе.

Важно попасть в место, где мы можем одновременно чувствовать и думать, осуществлять рефлексию. Для этого нужно время. Психическая работа требует времени: невозможно что-то почувствовать и в ту же секунду понять, с чем это связано. Важно давать себе время на обнаружение. И когда вы помогаете другому человеку, важно помнить: вы слушаете, помогаете что-то заметить, но это займёт время. Не нужно ожидать, что уже после первой интервенции человек всё о себе понял. Нужно время и замедление.

Помогают и границы: границы терапевтической сессии, границы группы. Мы знаем, когда встреча начнётся и закончится, и эта рамка может нас выдерживать. Чем границы яснее и постояннее, тем больше они переживаются как нечто надёжное.

Здесь есть парадокс. Если не происходит действительно экстренной ситуации, но клиент оказался в сильных переживаниях и сессия заканчивается, возникает очень человеческое желание посидеть с ним ещё: жалко прерывать, кажется, что иначе это не по-человечески. Но терапевтическая задача — завершить встречу, сохранить границу. Следуя только человеческому импульсу, мы можем разрушить рамку, и тогда у клиента возникнет ощущение, что пространство не выдержало его чувств, что его слёзы или переживания способны всё разрушить. Люди иногда именно так и боятся своих чувств: «Я сейчас начну плакать — и все погибнут, утонут в моих слезах». Такой страх связан с недостатком опыта, в котором кто-то удерживает границу.

Также помогают попытки связывать то, что происходит сейчас, с опытом человека. Когда мы обнаруживаем ситуацию несоответствия, мы исследуем её: что сейчас произошло, что это напоминает в жизни человека, на кого похож этот другой? Мы пытаемся достроить картину: есть текущая ситуация, но есть и другие ситуации, которые могли повлиять или актуализироваться в этом переживании.

Важна и дифференциация. Мы помогаем человеку различать, что именно он чувствует: не что-то одно, а разные чувства одновременно. Мы дифференцируем и ситуацию. Например, я сижу в группе, и меня ненавидят не все, а, возможно, два человека. Или не все меня сейчас не поддержали: один не поддержал, а другой, наоборот, поддержал. Это очень важная работа.

Наконец, чтобы оказаться в средней зоне, когда мы очень сильно чувствуем, нужен другой человек. В этом нет ничего стыдного: когда мы не можем с чем-то справиться, важно, чтобы рядом был кто-то, кто не окажется затоплен вместе с нами. Иногда люди говорят: «Я ничего не рассказываю родителям, потому что они начинают тревожиться сильнее меня, и потом мне приходится их успокаивать». Нам нужен человек, который не сливается с нами, но остаётся сопереживающим и остаётся рядом. Без этого никак.