Завершение в гештальт-подходе

Ну что же, доброе утро, коллеги! Сразу чувствуется, что в зале есть люди, которые меня знают. Видимо, работа на конференции идет хорошо.

Я хотел бы представить сегодняшних лекторов: Александра Кончаренко, Катю Артеменко и Валерия Глазких. Мы прочтем лекцию про завершение отношений, завершение интенсива, завершение различных процессов, которые здесь инициировались. И также хочется поговорить о культуре завершения в гештальттерапии в принципе.

Исторически так сложилось, по крайней мере в нашей стране, в странах постсоветского пространства, что культура завершения, на мой взгляд, не поддерживается. Скорее поддерживается культура избегания. В этом смысле хочется уделить особое внимание тому, как завершение — действительно большой, длительный процесс — поддерживается между терапевтом и клиентом, между ведущим группы и группой, между участниками группы, в тренерской команде и вообще между людьми в отношениях.

Готовясь к лекции, я вспомнил один анекдот про завершение. Чувствуете, сразу возбуждение поднялось, а я вам его не расскажу. Собственно говоря, так Блюма Вольфовна Зейгарник сделала удивительное открытие: то, что не завершено, оставляет напряжение и хорошо запоминается. Сейчас вы все будете думать, какой же там анекдот про завершение отношений. Но, чтобы вы не уснули на нашей лекции, я расскажу его в конце.

Вообще, завершение — важный процесс, потому что, когда мы завершаем одну задачу, одну потребность, мы можем переходить к следующей. А если этого не случается, напряжение, которое было в процессе, сохраняется. Школа Курта Левина в результате различных экспериментов и исследований обнаружила этот эффект: если человеку дать задачу, а потом остановить его, когда он еще не до конца ее выполнил, он будет хотеть ее продолжить. Будет чувствовать, что чего-то не хватает, что гештальт не завершен.

В этом смысле процессы, которые идут на интенсиве, тоже важно завершать. Здесь поднимались различные переживания, выстраивались отношения, и сегодня эти процессы потихонечку начинают завершаться. Вообще, чтобы что-то двигалось дальше и продолжалось, что-то должно завершаться. Без этого никуда.

Скажу про мою любимую эволюцию. Чтобы начать ходить, нам нужно расстаться с жидкостью, которая вокруг нас находится, и ступить на твердую поверхность. Точно так же с интенсивом. Здесь организовано специальное, хорошее, безопасное, экспериментальное, питательное пространство. Это то, что есть здесь и чего нет там. Всем нам предстоит покинуть эти мезозойские болота и ступить на твердь. Конечно, можно потом передумать и опять поехать на интенсив, потому что так организована жизнь. Но это все равно придется завершать.

Процесс незавершения хорошо иллюстрирует фильм «День сурка», когда главный герой никак не может завершить какие-то обстоятельства своей жизни. Ему приходится снова и снова возвращаться, и это превращается в ад повторяемости. Так бывает и в жизни, в отношениях, когда мы раз за разом возвращаемся в сложные, эмоционально завязанные отношения и никак не можем их закончить.

Почему их важно заканчивать? Не обязательно. Можно на этих эмоциональных горках кататься долго-долго: много драйва, много жизни. Но в отношениях важна свобода: я могу и приближаться, и отдаляться. А если не могу этого сделать, не могу что-то остановить, сказать: «Хватит, достаточно», — становлюсь заложником. В этом месте появляются страдание и мучение.

В этом смысле гештальттерапия поддерживает паузу в процессе. Благодаря паузе у нас появляется возможность прислушаться к себе. Скорость нашей жизни регулирует позицию предразличения: чем выше скорость жизненных процессов, тем меньше осознанность. Попробуйте сделать фотографию, находясь в поезде, который мчится со скоростью, как в Японии, 400–500 километров в час. Фотография получится смазанной, образы — нечеткими. А если поезд будет ехать со скоростью 10–20 километров в час, фотоаппарат удастся сфокусировать. Тогда из фона разноцветных красок появятся фигуры, на которые я смогу как-то отреагировать, впечатлиться, отметиться.

Так в этой паузе рождается отношение, рождается феномен красоты или чего-то отвратительного, ужасного. Происходит дифференциация картинки. Так и в отношениях: я могу увидеть разные части и за счет этой паузы замедлиться, сонастроиться со своим процессом, услышать внутренний голос: «А чего бы мне сейчас хотелось?»

Обрыв всегда выглядит трагично и переживается болезненно. Соответственно, он формирует опыт незавершенных грабель, на которые я наступаю раз за разом, повторяя привычную пластинку, настолько затертую, что уже совершенно неосознанную.

Яблоки можно собрать только осенью, потому что до этого они не созреют. Нам тоже необходимо, чтобы испытать важные переживания и пройти важные процессы, попасть в осень какого-то процесса, отношений. Без этого мы просто не обнаружим чего-то и никогда с этим не встретимся.

Чтобы было что завершать, важно, чтобы процесс был чем-то наполнен, чтобы моя потребность была по-настоящему значима, а опыт — ценен. Тогда в процессе завершения я чувствую наполненность, удовлетворенность. Если что-то происходило, я в чем-то участвовал, но это было не важно для меня, или я думал, что важно, а оказалось, что нет, тогда в конце могут возникнуть совсем другие чувства: разочарование, досада, злость.

Значит ли это, что мы плохо, неправильно завершили и нужно вернуться, чтобы завершить нормально? Нет. Не всегда хватает времени, не всегда все можно просто взять и завершить. Завершение — хорошая штука, но я бы не стала делать из него культ. Потому что что-то завершилось, а что-то только началось, и придется жить с каким-то незавершенным. Наша психика непрерывна, мы не живем такими сегментами: начался — кончился. Хотя этого хотелось бы. Для этого есть дни недели, календари, часы; мы ложимся спать и просыпаемся. Но все-таки мы живем в постоянном потоке, который течет сквозь нас, мимо нас, и в нем что-то начинается, что-то заканчивается.

Попытаться договориться: «Давай дружить в Фейсбуке, и тогда ничего не закончится», — соблазнительно, но нереалистично. Все равно будет по-другому. У кого-то, конечно, получится: кто-то действительно подружится и будет дружить в Фейсбуке. Не то чтобы это запрещено или противозаконно с точки зрения психотерапии. Какие-то участники группы останутся симпатичными для вас людьми. Просто переживания, которые возникли здесь, в этом месте, в этой группе, в другой жизни точно будут меняться. Мы сами меняемся с каждым вдохом и выдохом, меняется состав крови. Через тридцать лет мы изменимся еще сильнее.

Мне интересна тема культуры завершения. Наверняка вы помните у Розенбаума такие строчки: «Не прощайтесь, говорю я вам, до скорой встречи. Все вернется, а вернется — значит, будем жить». Когда я впервые это услышал, подумал: господи, какие хорошие строчки, какая красивая романтизация, как это трепетно, тонко и нежно. А сейчас думаю иначе. Мне кажется, прощаться важно.

Иначе поддерживается надежда на то, что пока все идет на черновичок: это только первый мой интенсив или двадцать первый; ничего, начну работать со второго или с двадцать второго интенсива. Или сейчас не получилось, но в следующий раз получится, переделаем. Тогда поддерживается надежда, что можно еще успеть, еще переделать. Но это та коварная надежда, про которую буддийские монахи говорят: надежда ослепляет. В этой точке теряется момент настоящего, в котором есть расплата за то, что не удалось, сожаление и переживание этого сожаления. Тогда начинается интеграция опыта.

Я буддийским монахам отвечу строчками Жанны Герман: «Надежда — мой компас земной». Чего-то уже точно не будет, но то, что осталось в нас, тот опыт, который у нас есть, будет с нами. Можно совершенно точно надеяться, что когда-нибудь мы применим его в своей жизни. Мы плавали здесь, но вынесли что-то отсюда. Этот опыт останется с нами, и мы будем его использовать. Иначе все эти интенсивы были бы совершенно бессмысленны, если бы мы просто обнулялись, как в «Людях в черном»: нажимаешь на кнопочку — и все. Но что-то ценное нами уносится.

Обнаружение этого ценного — один из смыслов культуры прощания. Если мы с чем-то не расстаемся, то никогда не обнаружим в себе то, что приобрели. Не сможем провести важную инвентаризацию того, что было ценным, что получилось, кого мы встретили. Или, наоборот, осмыслить свое разочарование: кого мы не смогли встретить, хотя хотели, или что очень хотелось сделать, но не удалось. Это важное осмысление процессов и опыта, встраивание его в свою идентичность, в жизнь. До интенсива я никогда не пробовал выступать, а тут выступаю — и это уже меняет меня. Я становлюсь человеком, который знает о себе, что вообще-то может выступать.

Но до встраивания опыта в себя важно вернуться к переживаниям самого процесса завершения. Через переживания происходит внутреннее завершение: внутренняя остановка чего-то или внутренняя работа по присвоению. В этом месте может появляться благодарность и признательность к людям, с которыми я взаимодействовал, к коллегам, у которых учился, с которыми работал. Мы чем-то обменивались, и теперь это заканчивается, поэтому точно могут возникать чувства.

Какие? Очень разные. Если опыт был непростым и сложным, может возникнуть облегчение: «Слава богу, уже хватит. Не увижу больше этих людей». Если это был приятный, хороший опыт, может возникнуть печаль и грусть: «Черт возьми, еще так хочется это продлить, важно еще с кем-то что-то обсудить». Может возникнуть страх: «Я больше никогда не встречу таких прекрасных людей, не окажусь в таком замечательном процессе». Тогда хочется вцепиться в него изо всех сил и не отпускать, чтобы была хоть какая-то гарантия приличного будущего. Или, наоборот, злость: «Я к вам всем, гадом, привязался, вы оказались значимы для меня, а теперь все уедете. Надо сильно разозлиться».

Получается сложная душевная работа: обнаружение совершенно полярных, амбивалентных, противоречивых переживаний. Это правда трудное место. Гораздо проще не заниматься этой работой: «Спасибо, до новых встреч. Увидимся в Фейсбуке». Конечно, увидимся. Вот она опять, надежда на то, что увидимся и потом завершим.

На интенсиве эта сложная работа интересно устроена. У нас три трехдневки. В конце первой трехдневки мы завершаем, подводим итоги первого опыта, такого приконтакта. Завершается вторая трехдневка — снова вышли на что-то. То есть мы все время учимся поддерживать культуру процесса завершения. Получается, вчера у вас уже начался этот процесс, когда вы завершили работу группой. Сегодня он продолжится в группах и перейдет в личную терапию, где вы будете индивидуально прощаться с терапевтами, клиентами и, соответственно, с перелезантами. Кто-то, возможно, уже вчера простился. Это неспешная история, в ней есть этапы, и нам важно обращать на них внимание.

Про желание проскочить эти чувства вспоминается прекрасный эпизод из «Снежной королевы». Когда Герда попала к разбойникам, она подружилась с дочкой разбойницы. Когда разбойница ее отпускала, она говорила: «Беги отсюда, мчи, все эти телячьи нежности — не будем мы с тобой». А потом, когда Герда ускакала, она расплакалась и встретилась со своими чувствами. Похоже, в ее окружении, в ее среде не было принято выражать нежные чувства: разбойники должны быть злыми и пугающими, нежность как-то не проникала. А тут возникла привязанность, может быть, даже любовь к этой девочке, и она все-таки растаяла.

Получается такой парадокс: опыт расставания укрепляет опыт привязанности. Без расставания невозможна встреча, как говорила Лена Григорьевская. Мы можем по-настоящему встретиться с кем-то, увидеть его другим, изменившимся, только если нам удалось с ним попрощаться. Если мы все время как будто остаемся с ним в отношениях, даже если долго не виделись, то возвращаемся в ту же точку. А человек уже изменился, и по-настоящему заметить, распознать его таким, какой он теперь, довольно сложно. Мы тоже изменились, и это важно учитывать.

Попытки старыми формами поддерживать отношения оказываются несостоятельными, и непонятно, как по-другому. Давайте поговорим о том, что мы пытаемся противопоставить расставанию, что делаем, чтобы не расставаться и не переживать это. О прерывании.

Если говорить о другой культуре, культуре гештальттерапии, то это тренировка взгляда. По большому счету, что такое осознанность? Это концентрированное внимание к себе в настоящем. Это работа. Мы обращаем внимание на то, что сейчас происходит, и на то, как я останавливаю себя в этой точке: какими переживаниями, какими чувствами торможу процесс расставания или, наоборот, ускоряю его, чтобы проскочить. Потому что болезненно, потому что есть затронутость, потому что этот внутриличностный парадокс, дихотомия вызывают сопротивление. Или был опыт болезненного расставания, и кажется, что теперь все расставания будут болезненными.

Это может проявляться полярно. Один полюс — начать прощаться раньше, чем мы вообще расстаемся. Например, прошла вторая трехдневка, и я уже как будто уехал домой: «Ну что вы там остались на третью трехдневку? Все, ребята, я с вами прощаюсь, уже надо завершать». Это тоже способ не встретиться с тем, что еще может быть, не сделать чего-то важного, что здесь еще возможно.

Есть и обратный полюс, когда мы ускоряем прощание, хочется быстро убежать: «Ну все, рассказывали про это, я пошел. Больше меня нет и не будет, считайте». Я вспоминаю одну группу, которую вел Данила. Там был важный момент, когда можно было побыть в паузе, в тишине, почувствовать разное. А можно поспешить закончить, сославшись на формальные вещи, на то, что мы еще встретимся, на надежду или на то, что ничего страшного, что-то ведь повторится. И тогда теряется некий смысл отношений.

Отношения имеют смысл в той точке, когда они интегрированы. Иначе это не становится моим опытом: остаются некие осколки, которые не интегрируются в меня и проживаются как разорванные воспоминания. Наверняка вы знаете: человек приходит в группу или к индивидуальному терапевту, его спрашивают: «Расскажи о своем детстве», — а он задумывается и говорит: «Я не помню». Помнит осколочно, отдельные фрагменты. Очень часто звучит фраза: «До семи лет я вообще себя не помню».

О чем это говорит? Похоже, процесс интеграции, культура завершения, в которой родители поддерживают ребенка вопросами «А как это было у тебя?», замечают его опыт и поддерживают целостность его восприятия, не случались. Все время что-то разбивалось, создавался новый цикл опыта, а финальная фаза постконтакта обрывалась. Не происходила ассимиляция: это не становилось опытом, на который можно опереться.

Еще один способ избежать прощания — начать новый процесс, попытаться прыгнуть в последний вагон: срочно купить кроссовки, срочно выяснить отношения с половиной группы, срочно провести сессию, а лучше две. В этом смысле я не двигаюсь к интеграции, к складыванию осколков во что-то целостное, а, наоборот, усиливаю разброс. Я могу закончить интенсив на очень высокой энергии, но вопрос в том, в каком состоянии я потом буду.

Это связано с избеганием бессилия. Правда, не хочется встречаться с тем, что я могу контролировать не все. Я не могу сделать так, чтобы все эти люди поехали со мной домой. И, в общем, слава богу. Но очень бы хотелось. Я не могу контролировать чувства, которые у меня возникнут: печаль и горевание при расставании с чем-то важным, слезы, которые подкатывают, когда я чувствую нежность к человеку, ставшему дорогим и сделавшему для меня что-то важное.

Все это про бессилие. Бессилие — очень важная вещь в нашей работе, в том числе в завершении. Отношения и люди хрупки, конечны, ограниченны, и по большому счету мы ничего не можем проконтролировать. Это вызывает много бессилия, грусти и нежности.

Еще в завершении можно слиться с одним переживанием и упустить другие важные части. Например, с разочарованием. Разочарование возможно только в одном случае: если вы были очарованы. Возможно, тогда речь идет не о разочаровании в другом человеке или проекте, а о разочаровании в собственных ожиданиях. Были надежды, ожидания, что здесь что-то случится, что-то произойдет. И в конце чувствуется разочарование в тренере, терапевте, супервизоре, участнике группы. Вполне возможно, оно связано именно с тем, как были сконструированы ваши ожидания, потому что, вступая в контакт, мы бессознательно создаем их. Они возникают автоматически.

Разочарование обычно маркируется как неприятное переживание, но это очень важное чувство. Это не то, от чего нужно немедленно вылечиться, чего следует избегать или ни в коем случае не допускать. Разочаровываться абсолютно нормально.

И все-таки что-то можно успеть. Все эти дни мы работали в своих группах, не ходили в другие и между собой, например, почти не пересекались. А идея прочитать лекцию втроем стала моментом, в котором можно повзаимодействовать. В конце тоже можно что-то успеть, если есть желание.

Здесь есть две разные вещи. Одно дело — ажитация: «Надо, надо, надо». И другое — когда я чувствую свое желание, интенцию к другому. Благодаря тому, что есть процедура завершения, для этого появляется время. Иногда мысль «успеть» превращается в другую: «Все равно не успеем, чего уж начинать, если из этого не получится огромной работы». Но у всех был опыт, когда важная работа происходила за минуты: какие-то слова, взгляд, жест, что-то небольшое становилось очень драгоценным.

Хочется дать и немного практических вещей. Мы говорим о важном, экзистенциальном, но каждому терапевту приходится садиться перед живым человеком, который был его клиентом все это время, и делать работу завершения. Это будет происходить и дальше в практике.

Я всегда оговариваю с клиентом, что мы будем делать работу завершения. Для меня важна конечность, и важно, чтобы и у клиента, и у меня было различение: прерывание или остановка — не есть завершение. Завершение — это некоторый труд, труд ума и души, который нам предстоит сделать в отношениях. Когда я контрактуюсь с клиентом, то с самого начала говорю, что нам будет важно завершить работу и выделить для этого одну, две или три сессии — в зависимости от клиента.

На последней сессии, которая оговаривается заранее, в идеальной картинке мира я знаю, что это завершающая сессия, и клиент знает. Мы приходим друг к другу завершать встречу, чтобы расстаться. Я обращаю внимание на три блока. Первый — на то, что получилось сделать в этих терапевтических отношениях.

В феноменологической перспективе хорошо обращать внимание на то, что появляется разное. Очень часто я слышу требование, что нужно обязательно простить. Или другое требование: «А что ты мне не благодарен? Тренинг закончился, а ни у кого нет чувства благодарности. Столько для вас работали, а благодарности нет». Мне кажется, это ловушка, в которую можно попасть. Это как взять клиента, подтянуть его за уши — а уши останутся в руках.

Важно оставаться в феноменологической перспективе, в которой есть все и не обязательно должны присутствовать определенные переживания именно сейчас. Не нужно подгонять под стандарты: если в гештальттерапии есть важные понятия, давайте сейчас обязательно их найдем, выделим через силу. Наоборот, важно обнаружить, как это устроено у вас. Может быть, нет сильных чувств. Может быть, с кем-то так и не удалось встретиться. Может быть, нет благодарности к кому-то. И так тоже бывает.

Важно осознавать, как это устроено у меня, и говорить об этом в терапии. Наша работа — присутствовать при осознавании другого человека и поддерживать его в этом осознавании. Терапевтическая задача — поддерживать человека в осознавании того, как он завершает, прощается или не завершает, не может проститься. Это тоже важная часть.

У нас есть для вас маленький эксперимент, буквально на минуту. Попробуйте обнаружить, что бы вам хотелось сделать с людьми, которые оказались рядом с вами. Может быть, ничего не захочется. Может быть, вы пересекались только за обедом или в группах. Просто загляните внутрь себя. Не пытайтесь сразу это сделать — важно заметить, что я хочу сделать. Или что рождается, какие переживания могут возникнуть. Завтра лекции не будет, и завтра вы уже не сядете так с этим человеком и не состроите рожу лекторам. Во всяком случае, этим.

Попробуйте обнаружить этот импульс. А если хочется что-то сделать и ваш партнер тоже готов, сделайте. Только сначала спросите разрешения: мало ли что. А то положил человеку руку, не спросив, — и нарушил его границы.

И обещанный анекдот про завершение. Разговаривают двое мужчин. Один говорит: «Ты представляешь? Моя жена на 23 Февраля подарила мне носки». Другой отвечает: «А что ты так радуешься-то? Я понять не могу». — «Добби свободен». Спасибо.