Идентичность в гештальт-подходе

Коллеги, доброе утро. Нам пора начинать новый день интенсива. Мы заходим на третий вираж, на третью труднёвку. Сегодня мы с Аней снова будем читать лекции о том, что сейчас кажется особенно актуальным и важным в связи с происходящими процессами.

Это уже седьмой учебный день нашей интенсивной жизни, не считая двух выходных, которые тоже были наполнены взаимодействием и пребыванием здесь. За это время у каждого из вас накопилось много разного опыта общения друг с другом в самых разных форматах: на группе, в индивидуальной терапии и супервизии, в неформальных разговорах, поездках, жизни в комнатах, играх и тусовках после учебных форматов.

Во время этих взаимодействий уже появилось много информации о себе. Она может волновать, пугать, быть важной, вызывать вопросы. Это информация, связанная с некоторым погружением вглубь себя и с вопросами, на которые приходится отвечать снова и снова: кто я? какой я? чего я люблю? кого я люблю? какие у меня ценности? Всё это вопросы идентичности. Сегодня мы будем говорить именно об этом.

Обычно разговор об идентичности возникает тогда, когда с ней появляются какие-то вопросы. Это может происходить в обстоятельствах большой новизны, а интенсив как раз является таким обстоятельством: здесь новые люди, новое место, новые проявления себя, новые встречи и сложные ситуации. Новизна сталкивает нас с вопросами: как я на неё отвечаю, каким способом, почему и из каких своих состояний?

Иногда обстоятельства особенно сильно подвергают нашу идентичность ревизии. Сейчас как раз такие времена: в жизни много изменений и вопросов, связанных с тем, что нам нужно изменить, чтобы освоить новую реальность.

Наверное, вы знаете, что такое идентичность и что в неё входит. В формировании идентичности есть три ключевых момента: раскрытие и развитие своего потенциала, постановка целей и поиск возможностей для их достижения. То есть вопрос не только в том, какой у меня есть потенциал, но и в том, как я могу его раскрывать.

Если представить среднестатистического младенца, который пришёл в этот мир, то он уже появляется с какими-то характеристиками: определённым весом, размером тела, расой. Это тоже составляет его идентичность. Он приходит в семью с её ценностями и моральными установками, затем встречается с социальными институтами, где есть правила, законы, религия, политическое устройство общества. Всё это постепенно становится частью его идентичности.

У каждого из нас есть множество таких частей. Я, например, знаю, что я Анна Каневских, женщина, мать двоих детей, жена во втором браке, тренер, люблю готовить, хозяйка кошек и собак. И всё это — связанные между собой части меня.

Пока ребёнок растёт, примерно до начала пубертата, до девяти-десяти лет, семейная ситуация для него является идеальной, эталонной. У него ещё нет критики к тому, что происходит дома. Даже если взрослому кажется, что в семье происходит ужас, ребёнок не воспринимает это так: он другого не видел. Он принимает как данность послания, которые к нему обращены, названия и обозначения его места в семейной структуре и вообще в жизни. Например: «Твоё место — маленькое, из ботинок», или, наоборот: «Ты у нас король семьи».

Критика появляется, когда ребёнок начинает становиться подростком. Он начинает сравнивать: почему у моего друга такие родители, а у меня другие? Почему там одни правила, а здесь другие? Почему в школе можно то, чего нельзя дома, или наоборот? Эта критическая способность нужна для того, чтобы человек мог сформироваться, пересмотреть усвоенные идеи, принципы, мораль, этику, правила и знание о себе.

К четырнадцати годам возникает серьёзный кризис идентичности, непростой и для подростка, и для родителей. Подросток спрашивает себя: кто я? что я? зачем я? кто эти люди вокруг меня? чего я хочу? что я умею? Он начинает экспериментировать — с отношениями, с чем-то возбуждающим, леденящим кровь, с хождением по краю. Эти эксперименты нужны ему, чтобы почувствовать свой потенциал: что он может, а чего не может.

До определённого времени семейная обстановка воспринимается ребёнком как совершенно нормальная, потому что он не спрашивает себя, нормально ли то, в чём он живёт. Он привыкает жить именно так и адаптируется к этим условиям. Если дома он видит постоянные разбирательства между родителями или, наоборот, очень унылую атмосферу, то это и есть его мир. И только с выходом во взрослое состояние появляется возможность критически к нему отнестись и подобрать для себя новые ориентиры.

Тогда человек начинает спрашивать: какой мир я хочу для себя? какой мир мне нужен? как мне найти в нём место? Например, если вокруг люди не поддерживают друг друга в сложных ситуациях, а бесконечно ругают, то какое моё место в таком мире? Хочу ли я так или хочу по-другому? Эта задача ориентировки тоже связана с идентичностью.

Представим, что тот самый младенец вырос, ему двадцать семь лет. У него есть работа, семья — или нет работы, нет семьи, это не так важно. Он находится в каких-то жизненных обстоятельствах и чувствует, что ему что-то не нравится. Думаю, каждый из вас знает про себя, из какой жизненной точки он сюда пришёл.

У идентичности есть и задача дифференциации. На интенсиве это проявляется, когда в группе обнаруживаются более свои и менее свои люди. Есть те, с кем происходит что-то похожее, с кем мы совпадаем какими-то гранями, и тогда идентичность в этом месте оказывается близкой. Если мы пробуем это в отношениях, то можем создавать для себя круг таких своих людей.

Другие люди могут казаться пока не очень своими. Это не значит, что они чужие, плохие или неправильные. Возможно, они пока недостаточно нам известны, и мы ещё не очень понимаем, кто они. Так возникает условная дифференциация на более знакомых и менее знакомых, более подходящих и менее подходящих мне людей.

Идентичность помогает нам строить цель и двигаться к ней. На группах сейчас часто звучит вопрос: «Чего я хочу?» Если я не понимаю, чего хочу в отношениях или чего хочу от своего присутствия здесь и сейчас, мне трудно сориентироваться, как этого достичь. Трудно простроить и структурировать себя в своём движении и поведении так, чтобы прийти к нужному результату.

Чем больше мы знаем себя, чем яснее понимаем оттенки своих желаний и намерений, тем лучше можем переводить это через осознанность в намерение и дальше двигаться к тому, что нам нужно. Если же это поле внутри меня диффузное, я маюсь: чего-то хочу, но не понимаю чего и не знаю, где это найти.

С этим феноменом многие участники столкнулись в начале интенсива. Есть что-то, чего я хочу, но я не понимаю: каких людей, каких процессов, какого движения. Внутри возникает капризность, требовательность. Поскольку я не могу решить это для себя, я выношу это вовне и хочу, чтобы кто-то угадал, позаботился, сделал для меня что-то нужное. Но даже если это делают, всё равно оказывается не то и не так: не так посмотрели, не под тем углом.

Когда много телесного дискомфорта и новизны, которую сложно переработать, может возникать раздражительность, некоторая дисфоричность, то, что по-русски называют капризностью. Обычно это не длится долго: появляются объекты, на которые можно опереться, или что-то меняется внутри. Когда много возбуждения, которое не знаешь, куда пристроить, пытаешься пристроить его кому-то в надежде, что другой каким-то образом тебя определит. Но это может не подойти, не совпасть, и тогда нужно ещё понять, кому и как можно себя предъявить.

Идентичность одновременно постоянна и изменчива. Она обеспечивает нашу целостность: мы каждое утро просыпаемся и в целом помним, кто мы и где мы. Она поддерживает постоянство и присутствие. Но при этом идентичность всё время меняется из-за новизны, появления новых задач и необходимости отвечать на них. Каждый раз она приращивается и становится творческим процессом адаптации к новому.

Если вернуться к младенцу, ему важно, чтобы было тепло и сытно, — тогда он может расти и развиваться. Но ему также очень важно, чтобы его узнавали и называли. Когда ребёнку говорят: «Ты моя девочка, ты моя доченька», он переживает принадлежность к семье. Это идеальная картина узнавания.

Но бывают ситуации, когда ребёнка не узнают и не называют. Его жизненная ситуация становится нестабильной; он, конечно, к ней привыкает, но она может постоянно взрываться. Если говорить немного психоаналитическим языком, в таких условиях у ребёнка может не сформироваться целостная идентичность. Такую идентичность называют диффузной: в ней много разных ролей, не связанных между собой.

Попадая в новую ситуацию, человек с диффузной идентичностью может не понимать, кто он. У него возникает много аффектов, тревоги, ужаса или страха, но знание о себе на какое-то время теряется. Это происходит потому, что в его опыте аффекты не связывались и не назывались.

Здесь может возникнуть путаница: я что-то чувствую, но не понимаю, в связи с чем. Взрослые могли называть происходящее совсем иначе, чем оно переживалось на самом деле. Например, ребёнку объективно трудно решить задачу. Ему нужна помощь, поддержка, объяснение, знания или просто чья-то рука рядом. Но его состояние могут назвать ленью, бездарностью, злостью или намерением сделать кому-то назло.

Тогда в своём реальном затруднении, которое может быть связано с возрастными ограничениями и с тем, что задача пока не по силам, ребёнок не переживает себя как человека, ещё не способного её решить. Вместо этого он получает другое обозначение себя: вредящий, плохой, неуклюжий, делающий что-то во вред другим.

Такие нарушения могут встречаться постоянно. Человек запутывается и не может понять, что он действительно чувствует: это правда происходит со мной или я просто привык считать себя в этом месте каким-то определённым человеком? Всё это встроено в отношения, поэтому он постоянно тестирует себя рядом с другими: я сейчас чего-то не делаю, потому что не хочу, потому что тебе назло или потому что ты меня не просишь?

Идентичность может так и оставаться недостаточно связанной, и человеку тогда очень трудно с собой. Степень её сформированности является диагностическим критерием. Это может быть видно по тому, как человек рассказывает о себе и других людях: он начинает с одного, перескакивает на другое, и связь между частями рассказа теряется. Если спросить глубже, почему он решил, что он такой, объяснение может оказаться взятым совсем из другого места. Между социальными ролями тогда не образуются мостики, и человек не может связно понять себя и своё место в отношениях.

Такая запутанность возникает, когда между социальными ролями нет мостиков. Тогда то, чем человек занимается, не приносит ему удовлетворения. Когда у такого человека спрашиваешь, чего он хочет на самом деле, может оказаться, что вместо марафонов или спортивной гимнастики, которая, я считаю, вообще садистична по отношению к детям, он любит вязать какие-нибудь штучки из бисера. Спортивная гимнастика красивая, конечно, но это не значит, что всё красивое полезно, ресурсно или подходит всем.

Например, девочка вместо того, чтобы быть чемпионкой по спортивной гимнастике, любит делать изделия из бисера. У неё получаются совершенно прекрасные вещи, которые пользуются спросом; она может даже зарабатывать этим на жизнь. Но для ребёнка это кризис, который он не может преодолеть сам. Хорошо, если родители внимательны к его проявлениям и могут привести его на терапию. Но не так уж плохо, если эта девочка вырастает, лет в тридцать приходит в терапию сама и там разбирается. Тогда у неё постепенно всё начинает складываться.

Это сложная, трудная и долгая работа. Пока девочка или мальчик не выросли, они решают важные вопросы: какой я в разных позициях? Сильный я или слабый? Я контролирую ситуацию или меня всё время контролируют? Я могу подчинять или всё время подчиняюсь? Я могу иметь власть или власть всё время имеют надо мной? Я вообще большой или маленький?

Процесс восстановления идентичности сопряжён с разрешением большого количества таких позиционных вопросов. Если они хорошо разрешаются, ребёнок вырастает во взрослого человека. Но случается, что человек всю жизнь продолжает решать вопросы власти, контроля, того, большой он или маленький, что он может и чего ему не позволено во взрослой жизни. Девочки и мальчики вырастают, биологически становятся взрослыми людьми, но внутри могут вообще не ощущать себя взрослыми и зрелыми.

Хочется немного поговорить о женской и мужской идентичности. Мы вырастаем во взрослых мужчин и женщин, и это ещё одно различение, которое с нами происходит. Мы различаем людей не просто по каким-то качествам, а как мужчин, имеющих определённые качества, и женщин. Но, несмотря на физиологию и даже на социальное становление, внутри ощущение себя женщиной или мужчиной может не сформироваться.

Например, женщине может быть тридцать или сорок лет, но внутри она ощущает себя очень маленькой, неценной, не имеющей права становиться взрослой женщиной. Потому что место взрослой женщины всё время занято — например, её собственной мамой или старшей сестрой. И это место никак не занять: она всё время остаётся маленькой и продолжает решать вопросы, связанные со своим становлением, — имеет ли она право быть взрослой или нет.

Ровно так же и мальчик, будучи во взрослом теле, может продолжать оставаться мальчиком, которому всё время нужна мамина юбка, от которой никуда не уйти. А где-то вдали маячит грузный папа, который накажет за желания, начинающие появляться. И никак не пройти в эту взрослую жизнь, где есть взрослые отношения, связанные с удовольствием.

Отношения взрослых людей — это и взрослые удовольствия. С сексом, да. Про секс сегодня говорить не будем, хотя это интересно. Нам важно поговорить о том, что до него, потому что без этого ничего не будет. Чтобы случился настоящий секс, нужно сначала опознать своё влечение к другому и чтобы за этим влечением последовало удовлетворение: удовлетворение собой в этом взаимодействии и удовлетворение от того, что моё влечение разряжается.

Удовлетворение собой включает все мои идентичности. Я хорошо понимаю, кто я, где нахожусь и с кем нахожусь. Но сюда входит ещё одно понятие — аутентичность, то есть подлинность, принадлежность самой себе. Когда я хорошо понимаю, кто я, что я и зачем я; в каком я теле, в каком месте; какие у меня принципы, какая мораль. Я подлинна самой себе, честна с собой.

Мне, женщине сорока пяти лет, было бы странно прийти читать лекцию в ободке с заячьими ушами или в короткой кожаной юбке. Хотя вообще-то я могу так одеться — но где-то в очень приватной обстановке, не на лекцию. Это тоже про движение во взрослые отношения, про возможность встретиться как мужчинам и женщинам.

Есть исследования, которые говорят, что ассоциативно мы связываем женское и мужское с определёнными параметрами. Не женщину как таковую, а женское состояние, женскую проявленность. Например, с эмоциональностью, сочувствием, большей лабильностью нервной системы. В сложных, конфликтных ситуациях женское может стремиться к тому, чтобы утешиться на чьём-то плече, искать сотрудничество и компромисс.

Исследования также говорят, что женщины могут сложнее ориентироваться в пространстве и быть менее склонными к точным наукам. В крайних проявлениях эти черты могут заостряться и перерастать в черты характера: например, в мазохистичность, некоторую пассивность, вообще в несклонность заниматься чем-то точным — карты читать, например. Пусть мужчины это делают. Конечно, это не очень хорошая ситуация.

Мужское начало мы обычно ассоциируем с активностью, деятельностью, способностью принимать решения, стратегическим планированием, умением разбираться в картах и схемах. В напряжённых, сложных, конфликтных ситуациях мужчина может быть склонен не искать компромисса, а разрешать ситуацию более агрессивно. Женщина же, например, считается более многозадачной: может одновременно варить кашу, кормить ребёнка и консультировать кого-нибудь по телефону. Мужчина более монозадачен: если он что-то делает и его прервать, ему трудно это доделать, а потом переключиться на другое дело.

В крайних значениях мужское может перерастать в обсессивность, когда человек очень сильно закручивается, постоянно обдумывает, как ему быть, что делать, какое принять решение, какую ответственность на себя взять. Другим крайним проявлением может быть агрессивность, резкость.

При этом это качества и состояния, которые нужны и мужчине, и женщине. По большому счёту такого жёсткого деления нет. С точки зрения биологии оно нужно для того, чтобы женщина могла воспитывать ребёнка и выстраивать с ним отношения привязанности. У женщины есть гормональный фон, связанный с окситоцином и прогестероном, который позволяет ей быть мягкой, нежной, способной к длительному терпеливому контакту с ребёнком. У мужчины больше тестостерона, который тоже нужен для других дел. Но если мужчина будет сидеть с ребёнком, то эти гормоны тоже у него будут.

Важно опираться на свою идентификацию с мужскими фигурами, которые уже были в жизни, чтобы как женщина строить в реальности отношения с другими мужчинами, которые будут меня окружать и которых я выберу для своей жизни. Тогда могут появляться отношения, в которых мы остаёмся понятыми и в то же время разными, чтобы осуществлять отношения обмена. Взрослые люди в отношениях обмениваются друг с другом чем-то, но прежде чем что-то получить, важно сначала суметь что-то дать другому человеку.

Когда вы будете задумываться о своих идентичностях, важно не только открыть в себе как можно больше идентичностей и присвоить их, но и разобраться, что происходит с другими вашими идентичностями: не вступают ли они в конкуренцию, как вообще у вас устроен процесс признания и вживания в новую идентичность.

Вчера я весь день думала про эти, прости господи, идентичности и аутентичности. Некоторые люди в какой-то момент жизни, чтобы встроить что-то новое, вынуждены разрушить или временно отказаться от старого. Так было со мной. Я пришла учиться гештальтерапии, будучи психоаналитиком. Когда я изучала её теорию, я поняла, что ничего не понимаю, что у меня путаница в голове. Мне пришлось на какое-то время вытеснить теорию психоанализа, практически забыть её, чтобы хоть немного начать разбираться в гештальтерапии. И только через несколько лет я вспомнила: «Блин, я же ещё психоаналитик, я могу пользоваться и тем и другим, интегрировать их».

А у кого-то признание и осознание новой идентичности проходит легко: «О, круто, я ещё и вот такой, и такой». Так человек обогащает свой опыт. И это тоже очень важно.

Вчера мы ездили на Севан, и я думала про Армению — это уже про аутентичность. Я ехала по дороге и видела, как много старых, ветхих домов и как рядом с ними много новых, отстроенных. И думала: вот как это вообще про Армению — здесь уживаются старое и ветхое, новое и отстроенное, бедность и богатство, улицы с дорогими и с дешёвыми магазинами. Эта история про аутентичность каждого человека. Если поместить всё это внутрь психики, примерно так же устроен каждый из нас, все люди.

А ещё вчера я решила провести эксперимент — буквально про кризис идентичности. Правда, вечером поняла, что моя референтная группа была не той: мне надо было пойти к другим людям, потому что выборка состояла из трёх подростков и двух тренеров. Я попросила их представить ситуацию, в которой они ощущали себя целостными, собой, не потерянными. Вы тоже можете сделать это прямо сейчас. А потом — вспомнить ситуацию, которая повлияла на нарушение этого состояния и после которой эта потерянность продолжается.

Они сказали, что всё вспомнили, но у них всё в порядке. А вообще это как раз про кризис идентичности, про то, как можно пойти с этим в терапию или разбираться с травматичной ситуацией. Всем хорошего дня.