Изменения в картине мира клиента в процессе психотерапии

Во вводной части я хотел бы сказать, почему этот доклад кажется мне интересным, актуальным и важным именно для людей, практикующих гештальттерапию. Для этого можно ненадолго вернуться к идеям философов-рационалистов XVII века, прежде всего к Декарту, который писал, что опыт лишь актуализирует знания, от рождения заложенные в структуре человеческого мышления. Человек уже реализует этот опыт.

Для нас, как для гештальттерапевтов, это очень важно. Мы несем в себе ответы и смыслы: они наполняют нас, но сложность состоит в доступе к ним. Язык как раз помогает этот доступ получить — доступ к тому, что содержится в нас самих.

Какое-то время я увлекался Ноамом Хомским и даже предлагал сделать доклад о нем своему коллеге. Думаю, Зина с ним знакома. Это замечательный американский ученый-лингвист и известный общественный деятель; можно посмотреть много его видео, у него прекрасная речь и метафоры. Но здесь он интересен нам именно как лингвист, автор множества книг.

Первая монография Хомского, «Синтаксические структуры», вышла в 1957 году. В ней он обратил внимание на два феномена: творческое использование языка человеком и то, как быстро дети усваивают язык, расширяя вариативность того, что они могут сказать. Если вам интересно посмотреть своего рода батл философов, на YouTube есть отличная запись 1971 года: Ноам Хомский и Мишель Фуко, «Дебаты о природе человека». Там действительно можно увидеть, как бьются философскими дубинками.

Первый феномен состоит в том, что человек способен создавать бесконечное число предложений, в том числе таких, которых никогда прежде не использовал. Эта творческая способность позволяет нам производить огромное количество нового. Второй феномен заключается в том, что дети еще в раннем возрасте, когда некоторые интеллектуальные способности и структуры еще не созрели, овладевают достаточно сложной системой языка, чтобы общаться и создавать творческие конструкции.

Если у вас есть дети, вы наверняка замечали это удивление: ребенок небольшого возраста вдруг говорит что-то такое, чего мы и в свои сорок или пятьдесят лет не можем представить. До сих пор нет удовлетворяющего объяснения этой человеческой способности к такому творчеству и усвоению языка.

Хомский говорил о врожденном лингвистическом знании, представленном в виде общей для всех человеческих языков базовой грамматической структуры. Взаимодействие ребенка с его лингвистическим окружением — взрослыми, средой вокруг него — актуализирует это врожденное знание и превращает язык, которым он впоследствии владеет, в творческий и применимый инструмент.

Мне кажется, в этом отражена суть гештальттерапии: внутри нас есть скрытые механизмы, которые постоянно действуют, а мы узнаем их разными способами. В гештальттерапии — через эксперимент и контакт, в метафорической терапии — через представление метафор того, что происходит. Сегодня речь пойдет о том, как можно что-то заметить и увидеть через анализ текстов клиентов.

Наш формат будет таким: Зина сделает доклад, а вы сможете писать свои вопросы. Я их запишу и задам Зине в конце либо во время перерыва, если он будет. На этом я заканчиваю вводную часть и передаю слово.

Спасибо, Кость. Замечательная вводная часть, я прямо заслушалась. Это уже частично лекция. Упоминание истоков здесь очень важно, потому что то, о чем я буду рассказывать, находится в междисциплинарной области. Я, как любой нормальный человек, сидящий на двух стульях, чувствую некоторую тревогу: я практикующий гештальттерапевт и, когда лезу в науку, тем более в лингвистику, мне не очень уютно.

Я буду говорить о том, что уже более-менее знаю, и скорее выступать не как лингвист, а как проводник между лингвистикой и психотерапией. Хочется поделиться красивой игрушкой, в которую можно с удовольствием играть большим количеством людей. Изначально это все пошло из структурной лингвистики, но сегодня я буду говорить о применении этих идей именно в психотерапии — на собственном опыте гештальттерапии. Впрочем, этим занимаются разные терапевты, и уже подключилось достаточно много людей, которым это интересно.

Я могу рассказать и о практической части, и о некоторой структуре, без которой будет непонятно, что такое анализ текста. У меня есть и промежуточные результаты исследования. Оно идет уже примерно четыре года, хотя сложно точно посчитать: терапевты подключаются постепенно и иногда не очень охотно. Включать новые методы в привычную терапевтическую жизнь всегда немного тревожно. Но попытка использовать что-то новое — это тоже творческий способ обращаться с терапией.

В начале сентября я уже рассказывала об этой теме на конференции по исследованиям в области гештальттерапии в Гамбурге. И очень радует, что сегодня можно говорить по-русски, потому что нет ничего хуже, чем говорить о языке на языке, которого ты не знаешь.

Я буду постепенно останавливаться для вопросов. Только задавайте их не столько эксперту, сколько собеседнику, который, может быть, чуть больше вас просвещен в этой теме.

Гештальттерапия всегда уделяла много внимания тому, как и что говорит клиент. Ранний Перлс любил поучать: если вы не понимаете разницы между фразами «чашка свалилась» и «я уронил чашку», то ваша терапия никуда не годится. Потом он немного ушел от этого, стал больше внимания уделять привычным нам вещам: телу, дыханию и всему остальному. Но в начале гештальттерапия развивалась примерно одновременно с лингвистическим сообществом, которое сильно повлияло и на Перлса, и на сам подход. Тогда было важно слышать, слушать и понимать, как говорит клиент.

При анализе текста важно, выбирает ли человек говорить о себе как о действующем субъекте или как о пассивном получателе действия. Можно также увидеть, говорит ли человек преимущественно о внутреннем или о внешнем мире, как в целом устроена его картина мира. У одного человека может быть очень много внутреннего мира и почти не быть внешнего — или наоборот. Это меняется в зависимости от периода жизни и от того, о чем именно он говорит.

Есть и сюжетный, суперлингвистический уровень, на котором можно заметить развитие сюжета, пропуски и многое другое. Но это очень обширная тема, и сегодня я ее, скорее всего, не коснусь. Я расскажу о первых уровнях и дам некоторый язык описания.

То, что я предлагаю, — не готовые конструкторы и не наборы типов клиентов, которые можно сразу распознать по тексту. Люди шизоидной, истерической или нарциссической направленности могут выглядеть в тексте очень похоже. Но некоторые вещи мы все же можем замечать, и для этого нужен метаязык — способ описывать то, что мы видим.

Первый вопрос: как человек описывает себя? Как субъекта деятельности или как пассивно присутствующий в мире объект, с которым непонятно что происходит и как он связан с происходящим? Мы часто слышим, например: «Оно случилось», «Со мной происходит то, что…».

У меня была замечательная клиентка — естественно, с ее разрешения я привожу этот пример. Она говорила: «Каким-то странным образом в моем холодильнике оказалась колбаса, и она съелась». У клиентки было импульсивное переедание. Когда я пыталась спросить, кто съел колбасу, она очень удивлялась: «Ну вот съелась». Она полностью убирала себя из текста.

На более тонком уровне можно заметить, как человек убирает из текста свои чувства. Он не говорит: «Я чувствую злость» или «Я злюсь», а говорит: «Они меня злят». Тогда он оказывается человеком, на которого пассивно что-то воздействует.

Для анализа текста здесь важны два понятия. Я-агенсные конструкции — это высказывания, в которых я присваиваю себе действие: я действую, я делаю. Я-неагенсные конструкции — это такие высказывания, в которых со мной что-то происходит, на что я не могу повлиять; я как будто ничего не делаю, а являюсь пациентом происходящего.

В гештальттерапии мы часто просим клиента сказать через «я»: «Скажи: “Я чувствую”». Не «они сделали меня чувствующим», а «я чувствую». И иногда это вызывает большие затруднения. Если в процессе терапии мы видим, что я-агенсных конструкций становится больше, можно предполагать, что происходят хорошие изменения: человек присваивает себе часть свободы и утраченного пространства. Когда мы предлагаем ему сказать: «Я чувствую», а не «Они меня сделали чувствующим», мы тоже на него воздействуем и запускаем механизм обратной связи.

Второй важный момент — внутренние и внешние предикаты. Предикаты вроде «чувствую», «думаю», «ощущаю», «мечтаю», «хочу» описывают внутреннее пространство. Их можно посчитать в тексте, так же как я-агенсные и я-неагенсные конструкции.

Иногда приходят клиенты, особенно студенты и учащиеся психологи, которые постоянно говорят: «Я чувствую», «Я сопереживаю», «Я думаю». У них весь текст заполнен внутренним миром. Но если спросить, есть ли вокруг другие люди и как они присутствуют в этой истории, это может восприниматься как нечто неважное: «Я пришел на психотерапию говорить о себе и о своем внутреннем мире». Это, конечно, специальный и довольно редкий пример, но он хорошо показывает, что именно можно описывать.

Можно заметить, например, что человек свободно говорит о своем внутреннем мире, но появляется тема матери — и я-агенсные конструкции исчезают. Он перестает быть субъектом своего действия, становится пациентом, который ни на что не может воздействовать. Более того, он теряет весь внутренний мир. Это происходит именно с появлением фигуры матери — не гештальтистской фигуры, а лингвистической. Так можно замечать, в каких ситуациях человек утрачивает способность говорить о своих чувствах.

Есть и противоположность — внешние предикаты, когда в тексте присутствует только внешний мир. «Успешный успех» — это часто именно про них: достичь, добежать, перепрыгнуть, доработать. Внутреннего пространства может как будто совсем не быть. Конечно, это не значит, что его нет на самом деле. Но так можно заметить, как клиент описывает свою картину мира. Он делает это по каким-то причинам, а мы с помощью такого анализа можем формально и более объективно это увидеть.

Методика устроена следующим образом. В начале терапии, когда с клиентом уже установлен контакт и появляется доверие, ему предлагают написать текст, например на тему «Самое яркое событие моей жизни». Вариации бывают разные, но это одна из наиболее удобных тем. Текст может состоять из четырех предложений или занимать страницу; чем его больше, тем удобнее анализировать, хотя меньше четырех предложений обычно не получается.

Затем клиента просят написать тот же текст либо придуманный текст от лица своего антипода — человека, противоположного ему. Можно предложить антиподу описать то же реальное событие, которое клиент описал в первом тексте, а можно сказать, что он это событие выдумал. Второй вариант даже забавнее, потому что в нем появляется часть воображения. Для подсчета количества я-агентов, не-я-агентов, внутренних и внешних предикатов и фигур это не очень важно. Важно само противопоставление: каким образом два текста противоречат друг другу или дополняют друг друга.

Это дает более полную картину отвергаемых частей, идеалистических представлений о себе, того, от чего клиент пытается отказаться, к чему стремится, чего ему не хватает и в чем может находиться его ресурс. Такие тексты были даны большому количеству людей, согласившихся на их обработку в рамках методики измерения изменений в процессе психотерапии. И оказалось, что в таких сложных экзистенциальных вещах, как свобода, идентичность, одиночество, пространство и время, можно увидеть и посчитать изменения.

Яркость события не означает его важности. Это не обязательно хорошее, плохое или тревожное событие — оно может быть любым. Важно, что оно сейчас ярко представлено в сознании клиента и ему хочется его описать. Оно может быть совершенно ситуативным.

Телесная работа направлена на то, чтобы человек обнаружил что-то еще, кроме боли в своем теле. Это может быть тепло, холод, давление, распирание, сжатие. Как только человек замечает что-то еще, он создает пространство ощущений, в котором боль становится чем-то одним из множества. Тогда можно заметить уменьшение мигрени, ломоты, суставных болей или даже их исчезновение. То, что вы говорите, очень хорошо синхронизируется с нашими телесными наблюдениями: это тоже фигуры, которые возникают, наполняются чем-то, с чем можно иметь дело.

Например, идентичность — очень интересная часть терапии. Она не столько меняется, сколько дополняется, обрастает отвергнутыми кусочками и чем-то, что человеку было сложно принять. Идентичность — это то, как я отражаюсь в глазах других; в тексте — то, как я отражаюсь в глазах других фигур. Мы увидели, что появляются фигуры, которые что-то чувствуют. В начале терапии фигуры иногда ничего не чувствуют: можно догадываться, что у них есть чувства, но клиент не описывает, какие именно. Позже появляется то, как эти фигуры смотрят на клиента или думают о нем. Тогда становится видно, что идентичность принимается.

Это может звучать как субъективный вывод, но разницу между первым и вторым текстом действительно можно посчитать: увидеть, как меняется количество фигур и взаимодействие с ними.

Время — тоже замечательная вещь. Известно, что на сеансе психотерапии человек с серьезной травмой может говорить только в прошедшем времени и вообще не возвращаться в настоящее. Наше любимое гештальтистское «здесь и сейчас» оказывается недоступным: непонятно, как это будет выглядеть, а человеку важно говорить именно так. Это тоже системный выбор.

Самый замечательный результат длительной терапии, который появляется у всех клиентов, — будущее. Я хочу подчеркнуть: речь идет именно о длительной терапии. Даже в текстах совершенно здоровых людей, без ситуативных проблем и конфликтов, будущего обычно очень мало. Есть настоящее, немного прошлого, какие-то осторожные мечты о будущем. Но когда человек начинает свободно говорить о своем будущем как о части себя, когда он продлевает себя в будущее, это можно увидеть по тексту.

В тексте это выглядит просто: человек начинает употреблять будущее время. Мы имеем дело с лингвистикой и можем заметить появление «я» и формы будущего глагола. Но люди часто говорят, что будут что-то делать в будущем, и редко описывают себя в будущем. Человек скорее скажет: «Я завтра пойду выпью кофе», «Я завтра пойду на работу», чем «Я завтра буду счастлив» или «Я завтра буду таким-то».

Когда человек говорит: «Я буду, я пойду на работу», он описывает внешний предикат. Это встречается чаще. А в терапии появляются внутренние предикаты: человек остается агентом и говорит, что хочет в будущем что-то сделать, мечтает построить дом, планирует написать книгу. Конструкция «Я пойду напишу книгу» сама по себе хорошая, но так говорят очень многие, хотя не всегда потом пишут книгу: непонятно, что у человека внутри — хочется ли ему этого, надо ли, или это просто идея. Когда же он говорит, что хочет, когда у него появляются мечты о будущем, это хороший показатель успешности психотерапии.

Одиночество — еще одна экзистенциальная вещь, которую трудно обнаружить. Оно проявляется в фигурах. Человек иногда говорит: «Вокруг так много людей, и я чувствую себя страшно одиноким». Непонятно, как ему помочь в терапии, а затем он пишет текст — и оказывается, что внутренний мир всех этих фигур, всех этих людей, совершенно недосягаем для клиента. Непонятно, чувствуют ли они вообще что-нибудь или это просто предметы, которые ходят вокруг и с которыми можно взаимодействовать только как с предметами.

В процессе терапии это меняется: появляются фигуры, про которых можно понять, что они чувствуют. В некоторых текстах появлялись фигуры, про которых понятно, что они чувствуют только о клиенте. Видимо, это определенный терапевтический этап. Клиент уходит с сеанса, ждет следующую неделю, когда снова придет к терапевту, и всю неделю уверен, что терапевт думает только о нем, не может спать и видит сны. Это тоже способ расширить свое пространство и снизить одиночество. В некоторых текстах мы это наблюдали.

Можно привести короткий текст клиентки из начала терапии и посмотреть, что в нем видно с помощью анализа текста. Сам текст состоял практически из двух предложений: «На стене висела картина моей родственницы, в комнате было темно, солнце постепенно уходило за горизонт, и становилось все темнее и темнее. Я должна быть смелой, чтобы преодолеть все трудности в своей жизни. Необходимо опираться на себя и не пугаться».

Заметьте: в первом предложении нет ни одного «я». Все время «становилось», картина висела, в комнате было темно. Затем неожиданно появляется «я», которое почему-то кому-то должно быть смелым, чтобы что-то преодолеть. Что именно преодолевать, в тексте тоже не сказано. Здесь нет внутренних предикатов, нет того, что клиентка чувствует на этот счет.

Безагентные конструкции в первых предложениях означают некоторый системный выбор, при котором клиентка предпочитает не описывать свой внутренний мир. Важен именно выбор, который делает клиент, когда пишет или говорит: этот выбор что-то сообщает нам о его внутреннем мире. Здесь мы пока не знаем, о чем именно он говорит, но можем его заметить и уже дальше, в контексте терапии, иметь с ним дело.

Клиентка описывает мир как пространство, в котором что-то происходит, но она сама не чувствует, не думает и не принимает в происходящем участия. Было темно, солнце уходило — непонятно, что в этом мире происходит. За скобки текста вынесены сложные чувства. Сложные — это, конечно, предположение, но обычно бывает именно так. Остается только внешнее пространство, которое меняется вне зависимости от нее. В самом начале текста есть единственная фигура, но никакого взаимодействия с ней не происходит.

Был также вопрос об изменении темпа и тембра речи. Здесь речь идет скорее о фонетическом тексте, о том, что мы слышим и видим, а не о текстовом анализе как таковом. Исследования показывают, что человек, испытывающий разные способы модификации контакта, говоря гештальтистским языком, может начинать говорить быстрее. Его тембр в сложных моментах или в моментах, когда он чувствует себя более инфантильным, может становиться очень высоким.

Это тоже способ сделать часть осознаваемой, перевести ее из неосознаваемого в осознаваемое. Можно сказать клиенту, что, кажется, можно замедлиться. Когда клиент говорит очень быстро, он вряд ли успевает что-то отрефлексировать; тем более трудно это уловить в тексте. Понятно, что в этом есть некоторая намеренность: быстро произнесенный текст так же неосознаваем для клиента, как и для терапевта. Но это уже не совсем анализ текста, а скорее вещи, которые мы все умеем использовать: высокий тембр, снижение тембра, темп речи.

Меня, конечно, интересует доказательность. Мы почти могли доказать, что терапия работает, что гештальттерапия работает. Проблема в том, что работает не только гештальттерапия: в исследовании участвовали разные терапевты разных направлений. Любая терапия почему-то работает, изменения происходят, но мы не можем с уверенностью сказать, происходят ли они именно из-за терапии или еще из-за чего-то. Тем не менее в процессе терапии они происходят.

Пространство в тексте состоит из фигур, и эти фигуры могут быть разной степени проницаемости. Есть пять уровней проницаемости. Первый уровень — это фигуры, про которые совершенно понятно, что они думают и чувствуют. Например: «Он, тот человек из очереди, плохо на меня смотрит, потому что у меня, не знаю, большой нос». Такая фраза может существовать в двух вариантах. Либо это слияние — как мама, которая точно знает, что чувствует, думает и хочет ли есть ее младенец, — либо бредовая убежденность, при которой человек точно знает, что другой чувствует и думает именно это.

Второй уровень — совершенно непроницаемая фигура: неясно, что человек чувствует, думает и чувствует ли он вообще что-нибудь. Это недосягаемый предмет. Такое часто видно в текстах клиентов, говорящих о сильном одиночестве: непонятно, как взаимодействовать с этой фигурой, нет возможности что-то с ней выстраивать.

Бывают и очень проницаемые фигуры: они думают только о клиенте. На нашем языке это эгоцентрический вариант картины мира, хотя не обязательно. Все, что происходит вокруг, все люди вокруг думают только обо мне. Забавно, когда это видно в тексте и мы можем просто заметить, что картина мира устроена именно так. Другие два уровня не очень интересны для описания, но эти три мы можем замечать.

Любой текст, который напишет клиент, можно анализировать таким образом, понимая, что именно он пишет, но не интерпретируя. Можно просто посмотреть, что сначала было, что потом было. Мне кажется, это очень интересно и феноменологично, когда мы не стараемся что-то сюда привнести или додумать, а именно увидеть.

Екатерина спрашивает, можно ли привести пример конкретного писателя и рассказать, как изменились его тексты. Я могу дать ссылку на исследование, которое проводилось: там все очень красиво и внятно написано. Озвучивать это сейчас было бы испорченным телефоном.

Тогда будет здорово, если ты дашь ссылку. Я пришлю ее в телеграм-канал.

Еще спрашивают, не может ли это быть эмпатией, хотя не очень понятно, к чему именно относится вопрос. Обычно спрашивают о двух вещах: не может ли это быть эмпатией или проекцией. Это нормальные вопросы. На второй я не буду отвечать, потому что это не оно. На первый ответить легко: это тоже не оно. То, что я предлагаю, — язык описания, метаязык.

Тогда передашь мне эти примеры, и я опубликую их в канале. Вас, кстати, можно найти в Facebook: Зина Новикова, практикующий терапевт. Можно записываться на супервизию и терапию, если ты еще берешь клиентов. В этом смысле Зина — тот терапевт, которому приятно направлять клиентов.

Спасибо большое. Тебя можно найти по-английски как Zina Novikova? Да, меня можно найти по-английски.

Зина, спасибо большое за доклад. Слушатели отмечали, какая у тебя прекрасная речь и как приятно тебя слушать. Спасибо замечательным слушателям, которые выдержали не очень понятные слова. Я рада поделиться. Всем счастливо, всего доброго, хорошего вечера и выходных. На этом останавливаемся, эфир потом выложим. Пока.