Мифы о гештальт-терапии

Мы с Женей прочитаем лекцию, а потом, может быть, познакомим вас с метафорой. Мне кажется, она своевременная.

Есть такой эффект, который многие, наверное, испытывали. Вы спите, вам снится сон, и наяву рядом с вами что-то происходит. Например, человек, которому вы поручили вас разбудить, трогает вас за плечо. Или звенит будильник. И в тот сон, который вам снится в этот момент, это событие мгновенно встраивается как часть сюжета. Это удивительный эффект: в следующий момент вы просыпаетесь от звука или прикосновения, а сон уже готов — в него вписан этот элемент.

Например, вы просыпаетесь в московской квартире зимой, а снились вам джунгли. Вас кто-то тронул за плечо, и вы помните сон: в джунглях к вам подошёл огромный белый добрый слон и тихонько коснулся вас хоботом. Допустим, такой сюжет. Меня всегда поражало, как это происходит.

Наша лекция будет посвящена мифам, связанным с терапевтической деятельностью: с работой психолога, с присутствием в ней клиента и вообще с мифологией вокруг клиент-терапевтической коммуникации. Почему я начал с этой метафоры? Мне кажется, то, что происходит между людьми, когда они разговаривают, встречаются, пытаются понять друг друга, немного похоже на встречу двух людей, каждый из которых спит и видит свой сон.

Каждый как будто протягивает другому руку, а тот воспринимает её через свой сон: ему может показаться, что это белый добрый слон, злой чёрный слон или что-то ещё. Другому, в свою очередь, тоже что-то кажется. Люди пытаются проникнуть друг к другу сквозь эти сны, преодолеть иллюзии, разобраться во взаимных проекциях. Но, если исходить из этого образа, это очень непросто.

Кажется, что достаточно сесть, поговорить: я расскажу психологу о себе, а он умный, проницательный и сразу поймёт, что я говорю. Психолог тоже может так думать: он старался, учился, сейчас ему всё расскажут — и он быстро всё поймёт. Произойдёт взаимопонимание. Но оба спят, каждый находится в своей реальности: одному снятся джунгли, другому — что-то другое. Нужно огромное количество усилий, чтобы постепенно эти сны начали перемешиваться, немного объединяться и появился какой-то общий сюжет.

Поскольку это обучающее мероприятие, люди приходят учиться работать терапевтами с определёнными представлениями о том, как это будет. А потом начинают работать и понимают, что всё оказывается совершенно другим. Мы попробуем описать, как мы сами думали, мечтали и хотели, чтобы всё происходило, и как это в действительности случается в реальной работе.

Давайте поговорим об идее просветлённости, а если честнее — о психическом здоровье психолога. Это один из самых мощных и распространённых мифов. У начинающих психологов, у тех, кто находится на терапевтическом интенсиве, он может вызывать много стыда. Есть идея, что психолог помогает человеку обрести психическое равновесие, здоровье, а лучше — просветление. Соответственно, предполагается, что у самого психолога всё это уже есть.

В реальности это не совсем так, а порой и совсем не так. Уже потому, что психологией обычно интересуются люди, которые сами испытывают психологические сложности: этот вопрос их беспокоит. Они выбирают разные пути, чтобы с ними справляться. Кто-то идёт к психологу, ходит какое-то время и, если сложности не очень сильные и выраженные, постепенно с ними разбирается. Сейчас многие смотрят ролики и лекции, читают книги, и при не слишком серьёзных проблемах иногда им оказывается достаточно и этого — до психолога они даже не доходят.

Но бывает, что человек пришёл к психологу, походил, ему понравилось, стало лучше, а интерес не отпускает. Его собственная психика продолжает и интересовать, и тревожить. Тогда он думает: «Пойду поучусь». Учится — и снова не отпускает. Так среди психологов оказывается определённая часть людей: не настолько тяжело нарушенных, чтобы не мочь заниматься сложной интеллектуальной деятельностью, но и точно не специально отобранные самые здоровые люди, которых обучили и сделали психологами.

Я вспомнила, как Данила всё время говорил на Третьей ступени, когда я у него училась: «Я людей не люблю. Я не люблю людей, говорю вам». Сначала я не могла понять: как же можно не любить людей и при этом работать с ними? Это казалось странным и парадоксальным. А потом он сказал: «Я не люблю людей, поэтому встречаюсь с ними только в определённое время, в определённый день. Я заранее знаю, что встречусь только с одним человеком и никакие другие люди в этот момент меня беспокоить не будут». И это обрело для меня новый смысл.

Здесь можно затронуть ещё один миф: психологи — это очень добрые люди, любящие других, с большим запасом эмпатии, очень сопереживающие, отзывчивые, неравнодушные к боли практически любого человека. С одной стороны, без эмпатии, без интереса к переживаниям другого человека мы не сможем заниматься этой профессией. С другой — во время работы мы можем обнаружить себя в совершенно разных состояниях. В какой-то момент в нас может не быть никакой эмпатии. Это бывает и может вызывать испуг или растерянность: непонятно, что не так.

Иногда важным моментом работы становится как раз ощущение, что я начинаю чувствовать боль. Это может быть этапом размораживания, моментом, когда я оказываюсь более живым. Наша цель сложная, но интересная: не быть сверхчувствительными и сверхотзывчивыми, не принимать всё на себя слишком сильно, но при этом оставаться живыми и чувствующими. Иначе мы не сможем поддерживать взаимодействие и переживание другого человека.

Получается, первый миф — про особое психическое здоровье психолога, второй — про его особую доброту. Третий миф — о том, что терапия является местом, где боль исчезает. На самом деле она не исчезает, она может даже возвращаться. Тогда встаёт вопрос: ради чего мы вообще занимаемся терапией? Конечно, всем хочется, чтобы боли и страдания было меньше.

Мне кажется, в ходе терапии действительно могут меняться способы проживания чувств, себя и самой жизни, а также способ восприятия. За счёт личностного развития человек обретает всё более тонкие и одновременно более сложные формы переживания себя и событий своей жизни.

Если посмотреть, например, на маленького ребёнка, он тоже очень многое переживает. С переживаниями у него обычно всё в порядке: он сильно плачет, кричит, падает на пол, злится. Но формы, которые у него есть, яркие и мощные, при этом достаточно грубые и примитивные — не в смысле обидеть ребёнка, а в смысле описать их.

Представьте взрослого человека, которому на день рождения дарят потрясающе красивый торт со свежей малиной. Он радуется, отрезает кусок, берёт его — и вдруг замечает, что одна ягода гнилая. Взрослая, зрелая форма переживания включает целый набор сложных и противоречивых чувств: радость, благодарность, удивление от сюрприза, расстройство, отвращение от гнилой ягоды. Если человек вежливый, он может захотеть сказать тому, кто подарил торт, что ягода гнилая, и одновременно почувствовать смущение: наверное, не стоит об этом говорить.

При более простой форме человек может сначала очень обрадоваться: «О, какой классный торт», съесть ягоду, а затем воскликнуть: «Господи, фу, ты вообще меня не любишь, ты гнилую ягоду подложил». Всё мгновенно меняется. Если так реагирует ребёнок, в этом может быть много агрессивности и разрушительности: бросить торт, выбросить его, ударить ногой того, кто подарил. Но поддерживающая среда способна это какое-то время выдерживать. Трёхлетнему ребёнку могут сказать: «Жалко, мы видим, что ты расстроился», — и как-то помочь ему справиться.

Если же человеку сорок лет, такая разрушительность формы реагирования становится для него опасной в обществе. Люди могут перестать его терпеть, перестать приглашать и поздравлять с днём рождения. Можно спорить о том, уменьшается ли при этом само расстройство или страдание. Но меняется способ переживания.

Когда я ем гнилую ягоду, мне неприятно, но одновременно я могу чувствовать радость и благодарность, видеть другой кусочек торта и думать: «Ладно, эту ягоду я проглочу или выплюну, а сейчас съем другой кусок». Это и есть амбивалентность, к которой мы в некотором смысле стремимся: способность удерживать несколько переживаний одновременно.

Сложность человека, который в сорок лет реагирует так, как будто одна гнилая ягода делает весь торт доказательством нелюбви, в том, что эта форма реагирования сильно искажает реальность. Она как будто обрезает её или переворачивает. Было ожидание чего-то замечательного, но стоило чему-то пойти не так — и всё мгновенно становится чёрно-белым. Тогда человек переживает реальность как ужасную.

Люди приходят к нам и описывают свою реальность. Они говорят: «У меня есть муж или жена, и это ужасные люди, они портят мне всю кровь». Или рассказывают о ситуации на работе. Или говорят: «Я никак не могу создать отношения, мне всё время попадаются люди, которые меня мучают». Они приносят нам свою версию реальности.

У каждого взрослого человека есть надежда, что реальность станет лучше. Но задача взрослого человека — иметь возможность видеть, адаптироваться и находиться в той реальности, которая есть. А она не всегда хороша, она бывает разной.

Задача терапевта здесь в том, что мы, естественным образом следуя за запросом клиента или собственным переживанием, иногда очень впечатляемся. Мы думаем: «Господи, какой ужас, как человек вообще живёт в этой ситуации?» Мы можем взять на себя эту задачу. И мы также можем наблюдать, что таким клиентам очень важно услышать, что вы говорите, что вы думаете, как вы считаете. Это тот вопрос, который ненавидят все психологи: «А что мне делать со всем этим вообще?» В этот момент уже хочется выйти из кабинета. Но это очень понятное ожидание: терапия воспринимается как услуга. Мы же приходим в магазин, покупаем продукты и уходим. «Два килограмма осознанности, пожалуйста». И желательно побольше, чтобы больше не приходить.

Но реальность такова, что, если мы будем только принимать то, что человек выделяет, впитывать и принимать это — и на этом остановимся, — или, наоборот, всё время что-то человеку рассказывать — и тоже на этом остановимся, — мы обнаружим свою ограниченность. Не будут происходить очень важные вещи.

Мне кажется, это можно описать через понятия гомеостаза или саморегуляции, которыми мы пользуемся в гештальт-подходе. Нам хорошо, когда то, что мы выделяем, и то, что поглощаем, как-то сбалансировано. Чрезмерность чего-то одного всё равно приводит к ощущению дисбаланса. И сложности, с которыми приходит человек, мы можем рассматривать как нарушение этого баланса. Тогда нашей задачей становится исследовать, как именно этот дисбаланс возникает.

Если человек всё время хочет есть — условно говоря, хочет, чтобы мы ему что-то давали, — и никак не насыщается, это странно. Когда-то ведь должно наступить насыщение. Можно заинтересоваться: почему так происходит? Почему всё время важно что-то брать? Если человек всё время выделяет, выделяет, а легче ему почему-то не становится, мы тоже можем спросить: что такое? Почему ничего не освобождается, хотя, казалось бы, уже должно было?

То есть мы действительно выслушиваем человека, что-то ему даём. Но важно, чтобы в терапии была возможность исследовать то, как человек выделяет и поглощает, если пользоваться этой терминологией.

Терапевту важно создавать условия, в которых есть достаточно поддерживающая и принимающая среда, достаточно хорошие отношения. В этих условиях человек действительно может чем-то напитаться. Но это, в каком-то смысле, облегчает задачу психолога: он не берёт на себя обязанность удовлетворять потребности, которые не удовлетворяются в жизни человека. Задача психолога — помочь человеку разобраться с этим, осознать, понять, почему так происходит.

Не нужно становиться для кого-то заменителем. Например, человек приходит и говорит, что ему не хватает близких отношений. И психолог из доброты душевной может пытаться дать ему всё это. Но это не его профессиональная задача.

Ещё один достаточно распространённый момент, который, мне кажется, в последнее время получил огромное развитие, связан с осознаванием. Сегодня утром, когда мы готовились к лекции, я листал ленту Инстаграма и случайно наткнулся на отзыв психолога о своей работе. Он звучал так: «Клиент ушёл с огромным осознаванием».

Слово «осознавание», «осознанность» сейчас стало очень популярным. С одной стороны, это здорово: людей увлекает эта идея, они стараются двигаться в эту сторону. Но для психологов это иногда становится ловушкой. Идея осознавания превращается в идею власти осознавания: психолог должен всё осознавать, всё время понимать про себя, про свои внутренние процессы и чувства. Конечно, он должен понимать и клиента, отслеживать всю невербалику, процессы, перенос, контрперенос, границы контакта, механизмы прерывания. Всё это нужно отслеживать, как приборную панель звездолёта, — и тогда терапия будет хорошей.

А если ещё научить клиента одновременно осознавать тело, дыхание, мышцы пресса, отношения с женой и всё остальное, то ему тоже якобы станет хорошо. Думаю, что нет: скорее наоборот.

И главное, что жалко в этой истории: теряется важный аспект, связанный с тем, что огромную работу в терапевтической деятельности выполняют некоторые процессы, условия, силы, которых мы не замечаем. Мы создаём определённые условия: договариваемся встречаться в определённом месте и в определённое время, присутствуем, выслушиваем человека. И это уже очень много, это уже хорошие условия для того, чтобы осознавание возникало, случалось, происходило.

Мы создаём это, внимательно слушая, периодически прислушиваясь к своей реакции, что-то понимая про себя и пытаясь сообщить об этом клиенту в подходящей форме. Например, после сессии с клиентом нам приснился сон — и мы можем о нём подумать. Или, слушая клиента, мы о чём-то зафантазировались, и это тоже даёт какой-то доступ.

Я представляю это как огромную бурную реку, куда клиент или терапевт периодически запускает руку и что-то достаёт. У Макса Фрая была такая щель между мирами: он запускал туда руку и доставал то сигареты, то ещё что-нибудь нужное. Мы тоже как будто запускаем руку — и появляется какое-то осознавание, понимание, инсайт.

Но важно понимать, что огромное количество происходящего между клиентом и терапевтом не осознаётся, и это неплохо. В этом нет ничего страшного. Когда происходит первая встреча клиента и терапевта, какая-то её часть для клиента, терапевта и супервизора разворачивается на сознательном уровне. Вы о чём-то поговорили, клиент, как нормальный человек, рассказал о своей проблеме, психолог, как нормальный человек-психолог, его послушал, задал вопросы. Все делают то, чем должны заниматься, и это хорошо.

Но ещё масса всего происходит на неосознаваемом уровне. Возникают чувства, симпатии, антипатии, неожиданные ощущения. Почему-то именно эта история рассказывается именно этому терапевту, а не другая. Возникает масса спонтанных, случайных вещей.

Терапевты иногда волнуются: «Как мне сделать так, чтобы мой материал не влиял? Ведь я прихожу со своими темами и каким-то образом транслирую их, даже если не хочу этого, неосознанно». Как будто есть идея, что это обязательно что-то испортит.

Например, в обычной жизни пауза и неловкое молчание могут напрягать: что это мы не знаем, о чём поговорить? А в терапии, в терапевтической коммуникации, это ещё один очень интересный феномен. Клиент говорит: «Я не знаю, о чём говорить. Я сегодня без запроса. Мне нечего сказать». И терапевт думает: «Как интересно. А что он думает, что я ему делаю? Как ему сейчас это переносится?»

Потому что клиент может мыслить из обычной человеческой коммуникации, где разговор нужно как-то поддерживать, а молчание неловко. Но в терапии это можно рассматривать как происходящее между нами.

Или в обычной жизни мы хорошо разговариваем с человеком, а потом он говорит: «Ты знаешь, мы с тобой вроде хорошо разговаривали, но, по-моему, всё это было какой-то ерундой». Мы расстраиваемся, обижаемся. В терапевтической коммуникации нас это, конечно, тоже затрагивает: мы остаёмся людьми, переживаем. Но одновременно, из позиции терапевтического мышления, мы обнаруживаем это как ещё один феномен.

Что случилось? Что произошло? Мы разговаривали — и вдруг атмосфера изменилась, повис вакуум, появилась пустота, обесценивание, проявилась агрессивность. В сложных и неудобных местах мы можем задавать этот прекрасный вопрос, описывать происходящее и пытаться осмыслить его как феномен нашей ситуации.

Ещё один пример связан с близкими отношениями. Мы ценим те отношения, в которых нас видят максимально реалистично. Мы обижаемся, когда нам что-то приписывают: «У меня этого нет, что это такое?» Мы вообще обижаемся, когда нас неверно расшифровывают. Это очень понятно.

А в терапии это как раз момент сказать: «Как интересно». Чем больше разных ассоциаций мы можем принять на себя и чем больше способны ими заинтересоваться, тем более разнообразные пласты переживаний и тем могут быть прожиты человеком вместе с нами в терапии.

Наша задача не просто не обижаться, когда нас видят мамой, папой, сволочью, агрессором и так далее. В каком-то смысле стоит этому возрадоваться: терапевтическое пространство оказалось таким, что в нём смогло развернуться нечто сложное.