Основания психотерапии и значение эмоционально чувственного опыта

Доброе утро. Сегодня третий день интенсива, вторая лекция. Мы будем читать ее вместе с Димой. Я читаю эту лекцию первый раз в жизни и шел к ней пять лет. Мы пока не придумали окончательное название и немного надеемся, что в разговоре с вами, в реакции на вас оно сформируется.

Вчера на тренерском сборе мы обсуждали лекции Ани и Светы про тревогу и приконтакт. Нам захотелось поговорить о том, как терапия устроена с точки зрения каких-то очень базовых вещей: что такое терапия, что является ее основанием и поводом, как в нашем методе понимается страдание, что создает условия для эксперимента. То есть чуть более внимательно и детально поговорить о том, чем мы здесь все занимаемся.

Человеку для существования нужны отношения и связи с другими людьми. От рождения до самой смерти мы нуждаемся в присутствии других людей; наша биология во многом запрограммирована на поиск социальных контактов, физической близости, взаимодействия. Желание ощущать связь с близкими людьми — одна из основных человеческих ценностей. Человек без другого не может выжить. Ребенок не может выжить без взрослого, без живого существа рядом. Особенно остро эта потребность осознается в кризисе: в страдании, боли, травме, сильном стрессе. Это первое важное основание: человек связан с другими людьми, и никуда от этого не деться.

Второй важный постулат состоит в том, что мы во многом являемся продуктом наших самых ранних отношений. То, как мы устроены, реагируем, взаимодействуем с другими людьми, связано с опытом первых отношений. Конечно, в основном этот опыт нами не осознается. Мы как-то устроены, но в обычной жизни редко понимаем, как именно. Нужны специальный фокус, внимание и устойчивый интерес, чтобы обнаружить эти способы взаимодействия: они довербальны и, как правило, вытеснены.

Эти способы пронизывают наше существование, становятся частью нашего естества. Когда мы описываем кого-то, то можем сказать: «Он все время врет», а потом добавить: «Ну такой человек». Как будто он врет так же естественно, как дышит, и мы уже не отделяем человека от его способа присутствовать рядом с другими людьми.

Третий постулат: именно отношение к этим усвоенным способам во многом определяет нашу жизнь. Терапия исследует способы, сформированные в ранних отношениях и действующие не вполне осознанно, помогает их осознавать. За счет этого они начинают меняться. Когда что-то по-настоящему осознано, мы получаем возможность на это влиять.

Можно провести маленький эксперимент. Здесь море, и об этом легко думать. Попробуйте заметить, как вы входите в воду. Я, например, независимо от температуры воды, погружаюсь бесконечно долго, маленькими шагами: сначала по косточку, потом по щиколотку. А кто-то бурно забегает в воду и сразу активно плывет. Если присмотреться к тому, как вы входите в воду, можно немного лучше понять, не проявляется ли этот способ и в отношениях с другими людьми.

Посмотрите, например, как вы присутствуете в группе уже третий день. Вы медленно в нее погружаетесь или входите так, что всех забрызгиваете водой, а остальные потом сидят и оттираются? Обычно мы не входим в воду с мыслью: «Так ли я взаимодействую с людьми?» Это можно заметить только при специальной фокусировке.

Способ, которым вы входите в воду, может быть похож и на способ, которым терапевт общается с клиентом. Это обычно проявляется во всех сферах. Кто-то приходит на терапию и уже через час знает о клиенте все: с первых слов понятно, какой это человек, с чем пришел, пора работать с его мамой — и программа терапии обеспечена на всю дальнейшую жизнь. А иногда через час уже как будто нечего делать: «Я тебя вылечил, не знаю, что с тобой дальше». Клиент тоже может сказать: «Я выложил все на первой сессии. Что мне дальше делать?»

И наоборот, человек может долго узнавать другого: прошло два года, пять лет, а мы все еще находимся в приконтакте, очень медленно входим в воду. Я однажды наблюдала за плаванием двух очень разных психотерапевтов. Один мягко-мягко входил в воду, а потом плавал просто зверски: было понятно, что лучше уйти с дороги и дать человеку плыть. Я подумала, что и терапией он занимается примерно так же: медленно приближается к клиенту, фиксирует его — и клиент от его воли уже никуда не денется.

Другой психотерапевт, наоборот, очень резко нырял, давал много движения, а потом плавно, медленно, почти медитативно находился в бассейне. И тогда я поняла, что это действительно разные способы. Думаю, они связаны с тем способом поведения, который был усвоен в ранних отношениях.

Если говорить о цели терапии, то при таких человеческих основаниях ею становится развитие у клиента особого опыта: опыта признания, понимания себя и заботы о себе. Вообще целью терапии является развитие осознанности — не избавление от симптомов и не развитие уникальных способностей. Речь идет о таком качестве проживания жизни, при котором человек, с одной стороны, максимально внимателен к себе, а с другой — максимально адаптивен к тому, что происходит вокруг него.

В гештальт-терапии мы много говорим об эмоционально-чувственном контексте: об эмоциях, чувствах, аффектах. Важно не просто то, что человек чувствует или ощущает. Не сразу, а постепенно, во времени, мы создаем среду, в которой он может понимать и размышлять о том, что чувствует и переживает.

Мне кажется, это как раз связано с тем, каким образом запускаются изменения. У гештальт-терапии есть три главных основания: теория поля, диалог и феноменология. Теория поля говорит о том, что все взаимосвязано и взаимообусловлено. В мире нет ничего первичного, нет ничего, что зависело бы только от вас.

Если вы приходите на группу с каким-то настроением, это настроение влияет на группу. Изменившееся настроение группы, в свою очередь, влияет на вас. И при этом ничто из этого не первично: неизвестно, почему вы пришли именно с таким настроением именно в эту группу. Так же устроены отношения клиента и терапевта. Клиент приходит с определенным настроением и с той темой, которую рядом с этим терапевтом возможно разместить. Терапевт, в свою очередь, ориентируясь на неявные, имплицитные знаки, понимает, каким ему сейчас лучше быть: пришли ли к нему как к папе, как к маме или можно сейчас просто посидеть как подружки. Это и есть поле.

Следующий важный стержень гештальт-терапии — феноменология. Феноменология — это то, как каждый человек создает смыслы. Она возникает из того, в каких отношениях мы появились в этой жизни и какая среда была вокруг нас.

У Боба Резника есть прекрасная иллюстрация детской феноменологии. Маленькую девочку после Рождества спросили: «Дорогая Люси, понравилась ли тебе индейка, которую мы вчера ели?» В Америке индейку, как у нас гуся, фаршируют яблоками, гречкой, орехами, сосисками — чем только не фаршируют. Девочка ответила: «Мне сама индейка не очень понравилась, но мне понравилось то, что она перед этим ела». Это ее способ создавать смысл в том, что она видит в мире. Она именно так это видит.

У каждого из нас на основании опыта, который мы пережили, встречаясь с разными людьми и с чем-то новым, складываются свои способы придавать смысл происходящему. Мы можем осмыслить новое только исходя из феноменов, которые уже были нами встречены, и тех объяснений, которые давал нам окружающий мир.

Самый важный стержень, как мне кажется, — это диалог. Диалог — это встреча двух феноменологий. Вчера говорили о встрече с парикмахером. Это не встреча феноменологий, потому что там нет диалога. Люди могут встретиться, но диалога между ними не возникнет. Парикмахеру может быть все равно, пришли вы или нет; у него есть листок записи. Ему может быть неинтересно, почему вы опоздали или какие у вас были проблемы, из-за которых вы не пришли. А психотерапевт спрашивает. И в этот момент феноменологии могут встретиться.

Во встрече возможно появление разницы, а разница — главное условие изменений. Если засунуть руку в воду температурой около 36 градусов, то через некоторое время можно перестать ее чувствовать: перестают ощущаться границы тела, границы самого себя. Этот эффект используют во флоатинге. Чтобы вновь обрести границу, температура должна измениться в одну или другую сторону. Именно разница позволяет осознать границу.

Поэтому встреча двух феноменологий нужна, чтобы человек мог что-то обнаружить. Люди приходят к нам не с готовыми процессами и не с ясными идеями о том, что в их жизни повторяется и что нужно менять. Чаще они приходят с содержанием текущей жизни: конфликтами, разводами, отношениями с мужьями, женами, проблемами на работе.

Но в процессе терапии мы начинаем замечать повторяющееся: с мамой было примерно так же, как теперь с мужем; с мужем человек ведет себя так же, как на работе. Обнаруживая этот процесс и замечая, чем наши процессы отличаются, мы можем в диалоге сообщить: «Твой процесс отличается от моего». В этом месте у человека появляется возможность обрести свободу выбора. До этого он мог одним и тем же способом действовать с одним, вторым, третьим, четвертым человеком. И только осознав это, понимает, что можно поступить иначе.

Кто-то вчера рассказывал, что в детстве с родителями нельзя было спорить, и человек в двадцать пять, в тридцать лет по-прежнему почему-то не спорит с родителями. А потом слышит: «Я спорю с родителями», — и спрашивает: «А что, можно?» У того же Резника была сессия, в которой взрослый мужчина рассказывал, что у него ужасно болит голова, когда он приходит к маме. «Маму я очень люблю, а голова ужасно болит». Через некоторое время он сказал: «Ну это назло. Да, я злюсь на нее, но как я могу злиться на маму? На маму же злиться нельзя». Резник спросил: «А откуда ты это узнал?» — «Мне мама так сказала». Круг замкнулся.

В терапии, да и в жизни, есть такой парадокс. В обычном, неискушенном психотерапевтическим мышлением представлении хорошие отношения — это отношения, где наши потребности максимально полно удовлетворяются. Хороший человек здорово нас распознает, без слов угадывает, понимает, что нам нужно, и делает все так, как мы хотим. Причем особенно важно, что делает это с радостью. Как мама, которая говорит: «Как мы сегодня поели, какие мы молодцы».

Но если посмотреть на это психотерапевтически, то это не вполне хорошие отношения, а скорее отношения зависимости. Другой человек оказывается немного в моей власти, я как будто незримо управляю им силой своих желаний. Это очень регрессивный, младенческий опыт: я чего-то хочу, другие прекрасно об этом догадываются и дают мне это.

По всей видимости, хорошие отношения — это отношения, в которых мы можем максимально ясно и свободно, находясь в контакте с другим человеком, удовлетворять свои потребности. Мы можем подбирать для этого разные способы, и наши потребности не оказываются привязаны к одному-единственному человеку.

В группе вы можете встретиться с очень сильными, интенсивными переживаниями другого человека. Это сложное место, потому что здесь у терапевта возникает много искушений. Когда клиент очень затронут, уязвим, чувствителен, терапевт, конечно, чувствует свою состоятельность: в этот момент мы понимаем, что не напрасно здесь сидим. Когда человеку плохо рядом с нами, а мы можем его поддержать, мы просто вообще большие молодцы.

Но важно быть внимательным, чтобы не двинуться в эти сильные переживания преждевременно, прежде того, как между терапевтом и клиентом появятся какие-то отношения. Любые сильные переживания требуют особого обхождения и достаточно хорошей, надежной базы отношений. Для этого нужно распознавать, кто перед кем сидит.

Я часто рассказываю такую историю. У моих родителей была знакомая супружеская пара: очень отстраненная супруга и очень тревожный супруг. Однажды мы с ними отдыхали, и они так интересно взаимодействовали, что я запомнила это на всю жизнь. Он все время чего-то от нее хотел, она ему постоянно была нужна, он задавал ей множество вопросов: «А это куда положить? А это зачем? А где моя куртка? А где моя бритва? Где наши полотенца?» Ну, бывает такой тревожный человек.

Она, видимо, уже была перегружена его тревогой и на все отвечала «да». Он спрашивал: «Ты завтракать будешь?» — она говорила: «Да». Иногда попадала: если все время говорить «да» или «нет», все равно когда-нибудь попадешь.

Потом в какой-то момент она мыла пол, а ему захотелось обсудить с ней что-то более сложное — например, поедут они сейчас на лодке или не поедут. Вопрос явно не предполагал односложного ответа, но она на автомате сказала: «Да». Тогда он взял ее за грудки и спросил: «Что “да”-то, что “да”?» А она ответила: «Ну что говоришь, то и да».

Очень важно, чтобы терапевт не был такой женой. В терапии нужно присутствовать всем своим естеством. Тот диалог, о котором говорил Дима, та встреча феноменологий — это не встреча каким-то дежурным, привычным способом. Это всеобъемлющее качество присутствия.

Если мы говорим о сложных, очень сильных переживаниях клиента, то, чтобы он мог разместить их рядом с нами, мы должны быть достаточно укоренены в нашем взаимодействии. Клиент должен хотя бы понимать, как смотреть нам в глаза, что за эти глаза можно держаться. К моменту, когда мы обращаемся к сложным переживаниям, уже должен возникнуть более или менее устойчивый фон отношений.

Я таким образом косвенно предостерегаю терапевта от поспешного движения в сложные переживания клиента. Нужно заботиться о том, чтобы фон, в котором вы будете обращаться к этим переживаниям, был вами максимально распознан. Нельзя идти туда, не успев понять, кто я для этого человека и кто он для меня.

Если человек сразу заливает вас слезами, очень соблазнительно немедленно броситься к нему в позицию взрослой, важной, значимой фигуры. Тогда на этой сессии будут прожиты какие-то чувства, наступит временное облегчение. Но для самого клиента это будет лишь повторено — неоднократно и много раз. Если же вы сначала заземлитесь и сможете сказать клиенту: «Плачь это мне, сейчас я уже могу это от тебя выдержать», — тогда у процесса появится какая-то польза.

Я, например, как терапевт не вижу ничего зазорного в том, чтобы признать: если я мало знаю клиента и не чувствую, что моего представления о нем и его особенностях достаточно для работы со сложным материалом, можно сказать: «Да, я вижу, как тебе сложно, как тебе важно понять больше про этот опыт. Давай отправимся в это путешествие тогда, когда будем больше уверены, что сможем опираться: ты сможешь опираться на меня».

В этом нет ничего зазорного, потому что психотерапия, даже если человек приходит с какими-то острыми реакциями, не предполагает неотложного состояния. Кто-то из современных психотерапевтов, кажется, рассказывал, как пытался записаться к иностранному терапевту и с удивлением обнаружил, что тот отвечает на письма с интервалом в десять дней. Он пишет: «Можно ли к вам обратиться на терапию?» Через десять дней приходит ответ: «Да, можно». Потом он спрашивает, можно ли обсудить условия, — и еще через десять дней получает ответ: «Да».

В какой-то момент человек осмелел и спросил, почему терапевт отвечает с такой большой задержкой. Терапевт сказал: «Если у вас настолько неотложное состояние, что вы не можете подождать десять дней, вам не ко мне». Терапия подразумевает, что человек способен хотя бы какое-то время отставить свои переживания, не делать их немедленным фокусом работы. Если он совсем не может себя выдержать, возможно, это состояние не психотерапевтического уровня.

Поэтому, когда клиенты приносят вам сильные чувства, а вам очень хочется скорее стать терапевтами, помните: нет ничего зазорного в том, чтобы притормозить эти переживания, если вы пока не чувствуете достаточных оснований для отношений. Это нормально.

Еще немного о сильных чувствах. Есть феномен, который мы часто ощущаем в терапии и который называют проективной идентификацией. Это большое понятие, требующее отдельного исследования, но оно возвращает нас к тезису о том, что весь опыт нашего присутствия первоначально формируется в ранних отношениях. Часто этот опыт довербальный: мы его совершаем, но не описываем.

Поскольку опыт невербальный, мы его не осознаем. Пока мы не описали что-то словами, это не достигло кортекса. Поэтому мы все время пристаем к клиентам: «Скажи, опиши, назови». Когда человек говорит: «Я так чувствую», — нам этого недостаточно для интеграции. Важно, чтобы переживание достигало более высоких структур.

Но неосознаваемый опыт никуда не исчезает. Клиент не может о нем рассказать, однако продолжает его делать. Когда какой-то опыт присутствует, но не осознается, когда он был диссоциирован, клиент начинает разыгрывать с нами в терапевтических отношениях ранние способы присутствия. Не рассказывать нам о них, а прямо делать это с нами: пугать нас, злить, стараться угодить. Это способы, которые на ранних этапах обеспечивали человеку выживание.

Поскольку этот опыт невербальный, а мы находимся с клиентом в едином пространстве, мы начинаем на него реагировать. Клиент нас злит — мы злимся или успокаиваем его, но тоже исходя из собственного опыта. Проективная идентификация возникает там, где клиент начинает что-то разыгрывать, не осознавая этого, а мы, также не осознавая, начинаем на это реагировать.

Задача терапии — пытаться выходить из этих паттернов и распознавать их. Если я сразу буду брать клиента на ручки и вместе с ним возмущаться ужасными людьми, которые есть в его жизни и которые с ним чего-то не делают, если мы немедленно начнем говорить про маму и папу, терапевт окажется внутри разыгрывания.

Задача терапевта — чуть-чуть подняться над этим, двигаться в сторону метапозиции. Я одновременно тот, кто что-то чувствует, и тот, кто смотрит на того, кто что-то чувствует. В этом смысле задача терапевта сложнее: все время создавать такой фокус, такую метапозицию.