Структура и связи поля

Можно вопрос: какое пересечение возникает? Я тоже сегодня об этом думал, и у меня пока нет хорошей концепции. Есть идея феноменологического поля. Понятно, что феномены, то есть внутренние события психической жизни, могут быть вынесены наружу только с помощью языка: мимического, пантомимического, интонационного, иногда словесного. Я могу осуществлять коммуникацию по поводу феномена: описывать его, рассказывать о нём, показывать его. Но сам феномен передать не могу.

Тогда феноменологическое, или организменное, поле остаётся моим и только моим. Я каким-то образом с ним обращаюсь: это образы, воспоминания, мысли, внутренняя речь. Но до другого они никогда не будут донесены непосредственно, потому что это феномены, находящиеся внутри. Я могу их только описывать.

Дальше мы стали думать: каким образом встречаются двое? Каким образом при совпадении границ, когда есть общая тема, что-то интересное, когда два человека встречаются и им есть что сказать друг другу, когда существует некоторая ясность, — что происходит? Можно ли то, что является актуальностью ситуации, назвать актуальным полем? Феноменологическое поле вполне хорошо описано, но как описать реальную, актуальную ситуацию? Я думаю, с помощью идеи поля это сделать можно.

Собственно, об этом говорил Курт Левин, когда вводил понятие полевого поведения. Он описывал ситуацию, в которой люди сидят и вынуждены ждать. Их внимание направлено на то, что придёт другой человек и скажет, что делать. Но в ситуации ожидания они начинают бессознательно пользоваться окружающими вещами: молоточками, чайниками и чем-то ещё. Таков режим ожидания. Однако Левин, описывая феноменологическое пространство, начинает переводить в него актуальную ситуацию. Отсюда и возникает путаница в том, что именно мы рассматриваем.

Я пытаюсь эту путаницу немного распутать. Есть феноменологическое пространство, и с ним ведётся определённая работа — то, что в гештальт-языке называется работой с внутренней феноменологией. Это забавно, потому что феноменология по определению внутренняя: внешней феноменологии не бывает. Если мы принимаем идею, что феномены — это только то, что находится внутри и может быть лишь описано, то работа идёт с нарративом, описанием, рассказом, повествованием, предъявлением — жестами, словами, мимикой. Но феномен остаётся внутри. Поэтому «внутренняя феноменология» — тавтология: есть просто феноменология.

В гештальт-терапии с этим часто смешивается идея границы контакта, то есть актуальной ситуации, в которой что-то происходит. Отсюда возникают две стратегии работы: исследование процессов клиента и акцент на том, что происходит прямо здесь, в терапии. Но здесь тоже есть некоторая путаница. Реально в терапии сейчас происходит рассказ клиента о его феноменах. Когда встречаются двое, один рассказывает о своих феноменах, а другой этим интересуется, обязательно происходит работа на границе контакта. Но она может быть либо о феноменах клиента, либо о том, что происходит сейчас. Фокус внимания различается, а место работы одно и то же.

Когда актуальная ситуация разворачивается прямо сейчас, терапия может быть посвящена феноменологическому исследованию: что клиент описывает, как он это описывает, что думает, как думает, исходя из чего думает, как вспоминает. Это вполне нормальная работа, в том числе работа по переструктурированию памяти. Возможно, такое переструктурирование приводит к переструктурированию идентичности или способов организации отношений. Например, человек вдруг понимает: «Конечно, нужно было сразу сказать, что я злюсь, а не бежать немедленно что-то делать». Или распознаёт: «Оказывается, я так злюсь: как только злюсь, сразу чувствую вину, проваливаюсь в неё, а из вины уже каюсь и умоляю того, на кого злюсь». Возникает диссонанс, и становится понятнее, каким образом он связан с воспоминаниями. Но терапевт работал с памятью, а клиент рассказывал из памяти: это феноменологическое пространство, наполненное памятью.

Однако феноменологическое пространство клиента может быть наполнено и событиями, происходящими прямо сейчас. Тогда это и будет работой на границе контакта. Терапевт может уйти в воспоминания, а может привлечь внимание к настоящему: «Ты сейчас рассказываешь об этом, но перестаёшь дышать, теребишь пальцы, зажимаешь зубы, бледнеешь». Клиент рассказывает о бодрой ситуации, а телесно показывает совершенно другое — возникает телесный диссонанс. Тогда можно предложить ему быть одновременно с рассказом, с актуализацией воспоминания и с реальностью своего нынешнего состояния.

Так появляется область, в которой совмещаются память и актуальное состояние клиента, то, что происходило тогда, то, что происходит сейчас, и то, каким образом он об этом рассказывает. Это один уровень работы.

Следующий уровень возникает, когда клиент рассказывает историю каких-то невероятно прекрасных отношений, но делает это так, что начинает включать терапевта в определённые отношения. Сам рассказ и сама подача происходят из некоторой идентичности клиента. Например, если рассматривать треугольник Карпмана, клиент может рассказывать из позиции спасателя. И тогда возникает вопрос: как будет реагировать терапевт? Включится ли он в этот треугольник, станет ли спасателем, причём ещё более «крутым» спасателем?

Здесь соединяются рассказ клиента, его актуальное состояние и формирование его отношений с терапевтом. Это уже уровень переноса и контрпереноса: рассказ становится средством включения терапевта в какие-либо отношения. И терапевт имеет варианты. Он может уйти в феноменологию — это вполне правильный выбор. А может остаться и начать исследовать отношения: каким образом клиент рассказывает, как он включает терапевта. Конечно, если терапевт успевает это отследить. Иначе он может начать включаться и действовать под влиянием своего контрпереноса или переноса. Тогда снова может понадобиться феноменологическая работа, чтобы выдержать взаимодействие с клиентом на этом уровне: кого-то нужно спасать, а спасатель должен куда-то идти и что-то делать.

Актуальная ситуация может развиваться по-разному. Кроме того, сама ситуация, в которой находятся несколько человек, обладает большим количеством свойств, качеств и возможностей, чем один человек. Отсюда следует, пусть и в грубой логической форме, что несколько людей, собравшись вместе и организовав некоторое целое, которое называется группой, начинают работать иначе. Участники группы приобретают опыт, который сложно, а иногда и невозможно получить по отдельности, — именно за счёт качественного прироста.

Чтобы этот качественный прирост обнаружить или создать, хорошо бы анализировать, что именно есть в ситуации. Я вчера уже говорил о частях, на которые это можно разделить: среда, ситуация, окружение, то есть другие люди, и связи, которые между ними выстраиваются. Левин, например, приравнивает ситуацию к окружению. Но и сами связи тоже важно анализировать.

При таком анализе нет идеи сбросить напряжение целого. Есть идея рассмотреть, почему это напряжение некомфортно для данной ситуации. Например, двое сидят, дуются друг на друга, у каждого много энергии, и они выражают это мимикой, отворачиваются, вовремя не отвечают. Это энергия конфликта. По отдельности они могут её только усиливать. А если их задача — встретиться, то в момент встречи энергии может стать ещё больше: будет много искр, потому что они наконец выскажут друг другу то, что долго копилось. Никакой идеи расслабления здесь нет. Напротив, отношения получают возможность проявиться, и энергия растёт.

Потом она перераспределяется. Если конфликт разрешился, в конце оба могут остаться в столь же энергичном состоянии, но с большим удовольствием. Конечно, в момент усталости может возникнуть провал, ощущение опустошения. Но затем система восстанавливается: пара выходит в лучшее состояние, с большей энергией. В конфликте энергии много, и после его завершения или разрешения пара не обязательно её сбрасывает.

Это отличается от подхода, основанного на потребностях: сначала определить потребность, затем удовлетворить её, а потом сбросить напряжение и уйти в некоторый ноль. Если рассматривать ситуацию с позиции отношений, подход будет другим. И здесь возникает вопрос: если гештальт-терапия поддерживает идею удовлетворения потребностей, кем становится клиент? Высокоэффективным удовлетворителем потребностей. Возможно, это совсем неплохой результат. Но кажется, что большая часть терапии всё-таки идёт об отношениях: о том, как я живу и какие у меня отношения.

В отношениях всегда есть двое, а потребности я удовлетворяю один. Идея удовлетворения потребностей хороша на определённом этапе, когда мне нужно обнаружить себя в отношениях: понять, что я есть, что я чего-то хочу, у меня есть цели, сложности, что я плохо строю контакт. Здесь она действительно многое даёт. Но за ней может пропасть идея отношений и другого человека. Я могу долго находиться в отношениях, а моя потребность может ни разу не удовлетвориться — и всё же я остаюсь в этих отношениях. Значит, потребность не исчерпывает происходящего. Есть ценность самих отношений: то, что они существуют, даёт достаточно энергии, чтобы их сохранять.

Анализируя отношения и отношение к себе, можно понять, откуда я беру энергию и как её перераспределяю. Например, я хочу улучшить отношения, но меняю среду. Хочу, чтобы ко мне хорошо относились, и покупаю другому что-то дорогое — например, красивый, удобный стул. Среда изменилась, появился новый объект, на котором удобно сидеть, но отношения не улучшились. Есть наивная идея, что, изменив среду, я могу изменить отношения. Иногда это срабатывает, если я попадаю в желание другого человека и извлекаю это желание из отношений. Но само по себе изменение среды ещё ничего не гарантирует.

Или я создаю новую ситуацию: везу человека в отпуск, например на Бали, хотя он не переносит жару. Или я люблю горы и тащу туда человека, который вообще не любит ходить, а предпочитает лежать в тепле и смотреть на море. Я создаю ситуацию вместе с новой средой, хочу создать отношения, но не попадаю. Если я меняю среду или ситуацию, а хочу изменить отношения, то усилия стоит точно направлять на отношения, а не на переделывание другого человека, не на изменение ситуации и не на что-то ещё. Нужна точная мишень.

Даже в товарных отношениях можно сказать: «Я даю тебе товар, чтобы ты стала товаром, потому что я сам товар». И тогда отношения как система исчезают. При этом другого человека всё равно невозможно не менять. Мозг постоянно меняется, усваивая новую информацию, приобретая и узнавая что-то новое, включаясь во что-то новое. Изменения происходят обязательно.

Можно спросить и о ценности окружения. Например, терапевт как будто создаёт вокруг себя окружение клиентов с определённым спектром патологий, если говорить жёстко, или сложностей и проблем. У одного терапевта больше одних клиентов, у другого — других. Каким образом это создаётся, совершенно непонятно. Люди берут телефон, звонят или не звонят, прекращают работу после одной-трёх сессий. Иногда человек взял ваш телефон несколько лет назад, не звонил три или четыре года, а потом вдруг решил позвонить. Почему именно сейчас? Что произошло — с ним или с вами? Это неизвестно.

Окружение — это люди, с которыми я постоянно нахожусь в каких-то отношениях, о которых помню, с которыми при встрече готов с удовольствием обменяться вниманием: спросить, как дела, что происходит. Это те, с кем я готов что-то организовывать, куда-то ехать, что-то делать; те, кто находится рядом и с кем хорошо. Окружение невозможно использовать. Как только я начинаю использовать его, оно начинает разрушаться. Если относиться к людям как к средству удовлетворения моих потребностей, я только нарушаю это окружение. Поэтому концепция удовлетворения потребностей не работает как основа для создания окружения. Здесь работает построение отношений.

Среда — это мир объектов, то, что нас окружает. Вы переехали, и у вас другой вид из окна, другие стены, пол, кухня — всё другое. Вы находитесь в другой среде. При этом вы можете взять с собой её кусочек: одежду, любимые тапочки, любимую кружку. Я, например, всегда беру свою кружку: без одежды ещё можно как-то обойтись, а без кружки — нет. Кружки не продаются, это святое. Так же, как чайник. Мой чай вообще путешествует со мной: нигде больше нет такого чая, поэтому я всегда беру его с собой.

Со средой у меня возникают отношения: к деревьям, к зданию, к своей комнате, к этой комнате. В этих отношениях есть эмоциональность, понимание и телесность. Переехав в новое место, вы, возможно, начинаете дышать глубже, вам нравится где-то ходить, и вы обнаруживаете, что телесно существуете здесь немного иначе, чем в прежней среде.

Если вы живёте рядом с кем-то, это уже окружение, и на него вы тоже телесно реагируете. В здании вы находитесь в определённом телесном состоянии, с определённым мышечным тонусом. Выйдя из него и пройдя сто, двести или триста метров, вы можете постепенно отпустить себя, расслабиться. То есть вы неизбежно реагируете на среду: она влияет на вас, хотя сама по себе не вступает с вами в отношения. В то же время вы тоже можете влиять на среду — например, посадить дерево.

Среда — достаточно устойчивая система, но она влияет на внимание и активность. Например, яркий свет может повышать продуктивность работы мозга, но лишь до определённого предела: затем чрезмерная яркость начинает мешать и тормозить. Поэтому важно организовывать свою среду так, чтобы в ней было удобно.

У меня чаще всего бардак: у вещей нет строго определённых мест, они условно лежат повсюду. Для меня это нормальное и уютное состояние. Если всё будет очень аккуратно, я начну напрягаться, а в бардаке, наоборот, чувствую себя расслабленно. Что-то упало, что-то переместилось — я спокойно к этому отношусь. Формально у вещи нет постоянного места, но она не может просто так поменять положение: я должен помнить, где что лежит. Потом место как будто присваивается вещи, и в памяти складывается карта пространства. При этом нет жёсткости, поэтому телесно мне спокойнее среди этого непорядочного пространства: мне не нужно дополнительно собираться в ответ на порядок. Так мне комфортно.

Ситуация — это события и явления, которые происходят вокруг меня сейчас. Например, сейчас одновременно происходит ситуация лекции, интенсива и совместной группы. Микрофон у меня у рта, мне, может быть, неудобно, что он постоянно здесь находится, зато вам слышно. Ситуация — это активное, реальное происходящее здесь и сейчас, и я включён в неё пониманием, эмоциональностью и телесностью.

Неизвестно, что здесь первично. Моё телесное состояние может определять, что я ощущаю, как переживаю и о чём думаю. Если сосед справа немного изменит положение тела и наклонится от вас, это сразу повлияет. Возникают вопросы: «Что с тобой? Что произошло?» Сначала телесно может появиться ощущение, что кто-то был рядом — и вдруг его как будто нет. Возможно, вы одновременно увидели это глазами и почувствовали телом, а затем уже возник эмоциональный ответ. То есть я постоянно телесно соотнесён с ситуацией, в которой нахожусь: ловлю её влияние и одновременно сам влияю на других людей. Вы просто сидите — и уже оказываетесь в чьей-то зоне внимания.

Окружение часто состоит из значимых других: тех, с кем у меня есть отношения и о ком я волнуюсь.

В телесном ответе и телесных состояниях первое — это реакция. Что-то происходит, и я сразу отвечаю: напрягаюсь или, наоборот, расслабляюсь. Например, я веду сессию, человек напротив выдохнул, ему стало легче — и мне тоже становится легче. Его напряжение ушло, и моё тоже.

Но реакция и резонанс — немного разные события. Я могу что-то улавливать на уровне резонанса благодаря тем нейронам, которые позволяют мне чувствовать происходящее с другим. С ним что-то происходит, я на это резонирую и начинаю это ощущать. Это тоже реакция, но качественно иная. Благодаря способности к соматическому резонансу я могу что-то считывать с клиента, и это может происходить профессионально: клиент чуть побледнел, немного напрягся, а я, даже думая о своём, замечаю это и выбираю не отвечать на том же уровне энергии, а, например, успокаивать.

А бывает наоборот: я очень люблю напряжённые мышцы, мне это нравится, и я подключаюсь. Тогда я как будто говорю другому: «Ну-ка, давай заведёмся. Давай, вперёд». Мы встречаемся, оба входим в раж и получаем удовольствие от того, что у нас есть чем проявиться во все стороны. В таком случае то, как я включился в отношения и диалог, основывается на моём мышечном тонусе.

Есть и другие телесные состояния: «Я никогда этого не выдержу, никогда не перенесу» — провал, бессилие. Или, наоборот: «О, ура, наконец-то. Где тут напрячься? Кого тут напрячь?» Иногда кто-то в группе хочет напрячься, но просто так это делать как будто некорректно. Тогда нужно создать ситуацию, в которой другие напрягутся и в ответ напрягут тебя. Способов для этого, как известно, масса: напрячь других вообще несложно, каждый нормальный взрослый это умеет.

Телесное состояние «хорошо» — это когда мышцы готовы к действию, достаточно эластичны, не вялые и не чрезмерно напряжённые, а находятся в хорошем тонусе. Работают скорее системы, поддерживающие нормальный тонус, а не уводящие состояние резко вниз или вверх.

Это не столько лёгкость, сколько спокойное состояние, из которого я могу легко перейти в любое движение. Есть хорошая опора; хорошая опора даёт равновесие, а хорошее равновесие позволяет совершать самые разные движения. Я могу отклониться, приблизиться, встать, лечь — всё что угодно. Это, конечно, идеальная картинка, но можно проверять себя по пластичности: есть ли сейчас движения, которые мне трудно совершать?

Когда мы говорим об интерпретации, это сложное действие: оно подключает кору и множество обратных связей. Телесный ответ — это тоже восприятие, но сначала возникает внимание. Почему-то я фокусирую его на этом: в силу новизны, резкости, интенсивности или чего-то ещё. И это не обязательно осмысленное действие.

Например, быстрое движение тени по земле может сразу вызвать мобилизацию, автоматически, на уровне рефлексов. Я ещё не успеваю понять, что это птица, а тело уже реагирует, взгляд обостряется. Висящие или лежащие где-то предметы тоже могут вызывать острое внимание не потому, что я хочу их рассматривать, а потому, что существуют какие-то зашитые визуальные паттерны. Почему именно так — не знаю, но такие феномены есть. Со змеёй это хотя бы понятно.

Бывает истощение и притупление реакции. Если нервная система истощена, она работает в пониженном режиме и отвечает только на сверхсильные стимулы. Можно не заметить ту же тень, не успеть её отследить.

Когда я что-то воспринимаю, скорее всего, идут параллельные процессы: тело реагирует, одновременно возбуждается символическая система. Разделить их невозможно. У нас нет хорошей модели мозга — иначе не было бы ошибок, и мы всегда всё правильно считывали бы. Мозг работает как аналоговая система, в нём изначально заложена возможность ошибки. В голове нет цифрового кода: есть множество импульсов, из которых проходит наиболее сильный, а остальные распределяются иначе. Поэтому ошибочных сигналов много, и процент ошибок неизбежен. Но именно за счёт этого возможны высокая приспособляемость и опыт.

Идея ошибочности вообще заложена в нашем существовании: она нужна для многовариантности. Если один способ не сработал, есть другие. Я попробовал здесь, ударился, понял: ага, можно ещё так, так и так. Так просто работает мозг.

Когда отношения становятся товарными, речь идёт не о том, что я уделяю человеку своё время и ожидаю чего-то взамен. В обсуждении был переход к идее подкупа, а от неё — к товарно-денежным отношениям. Объектные и субъектные отношения различаются принципиально. При объектном принципе я воспринимаю другого человека как объект с определённым набором свойств, могу на него воздействовать и использовать его. Субъект-субъектные отношения устроены иначе: отношения создают двое, а разрушить их может один. Чтобы отношения существовали, необходимо желание двоих их создавать.

Есть идея, что человек, делая любое дело, в первую очередь делает его для себя. Она кажется естественной, но мне она не нравится, потому что отрицает простую вещь: я постоянно нахожусь в отношениях, хочу я этого или нет. Идея самодостаточности, по-моему, уже давно не работает, потому что человек в принципе не самодостаточен.