Стыд и любовь

Доброе утро, мы начинаем. Мы с Машей прочтём лекцию о любви. Начнём со стыда и, может быть, успеем добраться до любви. Хотя даже дойти до любви не получится: для этого нужно сначала кое-что преодолеть. Об этом и лекция.

В процессе взросления и развития при благоприятном стечении обстоятельств мы начинаем испытывать стыд. Почему при благоприятном? Потому что это значит, что нам удалось из симпатичного, милого, беззаботного животного — собачки или кошечки — превратиться в человека, который замечает, что вокруг него происходит, ориентируется и имеет некоторое представление о том, что, где и как принято: как принято себя вести и как не принято.

Этот процесс можно назвать процессом человечения, цивилизации. Он даёт нам палитру переживаний. И когда мы будем говорить о стыде, важно помнить, что это именно палитра: неловкость, смущение, собственно стыд, жгучий стыд, токсический стыд, всепоглощающий, распепеляющий стыд. Стыд всегда связан с жаром и огнём. Это неслучайная языковая метафора: он похож и на огонь, и на огонь любви.

Представим простую повседневную ситуацию. Вы подходите в баре к людям, которые сидят и разговаривают: вам нужно что-то спросить, например забрать ключ от номера. На определённом расстоянии вы замечаете, что они увлечены разговором. Вы немного стоите рядом, делаете движение, чтобы привлечь их внимание, и спрашиваете: «Извините, можно мне ключик?» В этот момент можно испытать небольшой оттенок неловкости, маленький оттенок стыда.

Или вы открываете дверь, думая, что там никого нет: собирались посидеть и почитать Витгенштейна, а там уже сидят люди и что-то делают. И вы тоже испытываете неловкость. Возникает короткая вспышка: кто-то краснеет, кто-то чувствует прилив энергии. Но затем происходит важное действие. Вы говорите: «Простите, можно я перебью вас?» или «Можно я зайду?» Люди отвлекаются, поворачиваются и отвечают: «Да-да, проходи, садись рядом. Мы тут Хайдеггера читаем».

В этот момент неловкость пропадает. Между мной, который испытывает стыд, и средой, людьми рядом, устанавливается связь. Мне удалось сделать некоторое действие — взмахнуть рукой, смущённо покашлять, — пробросить ниточку в среду. А люди с другой стороны её подхватили и сказали: «Всё в порядке. С твоим желанием, возбуждением, состоянием сейчас всё в порядке. Ты можешь зайти, сесть, быть здесь».

Но возможен и обратный пример — знаменитый фильм «Добро пожаловать, или Посторонним вход воспрещён». Долговязный парень всё время попадал в какие-то компании и спрашивал: «А что это вы здесь делаете?» Ему отвечали: «Иди ты отсюда». Почему его отовсюду прогоняли, а не говорили: «О, давай присоединяйся»? Он был чудаковатым, потому что почти в любой процесс мог влезть напролом. Была какая-нибудь сакральность девчоночьей компании, где они сидят, что-то читают, поют, а он тут же: «А что это вы здесь делаете?» Ему было всё равно. Он сразу вламывался, и из-за этой нечувствительности его постоянно прогоняли.

Смущение, неловкость, стыд, как и остальные эмоции, служат для нас важным ориентиром. Это ориентировка, которая помогает понять: мы сейчас вписываемся или не вписываемся, подходим или не подходим. Она позволяет этим озаботиться. Такая социальная встревоженность — важная вещь.

Иногда люди приходят на терапию и говорят: «Я смущаюсь читать лекции, выступать перед людьми. Давайте вообще уберём это к чёрту». Они хотят обрести социальное бесстрашие, социальное бесстыдство, то есть отключить важный индикатор, лампочку на своей приборной панели. Наверное, это не путь: тогда теряется важный индикатор.

Стыд — эмоция, регулирующая наши отношения. Если вспомнить лекцию Кости и Андрея и мультфильм «Головоломка», там были страх, гнев, печаль, радость, отвращение или брезгливость — в зависимости от перевода. Все эти эмоции у взрослого уже имеют социальное отношение, а у младенца это витальные эмоции, позволяющие выжить. Стыда среди них нет, потому что стыд — порождение социальных контактов.

Как он рождается? У нас есть три метапотребности, и мы всё время к ним возвращаемся в разных лекциях. Для младенца прежде всего важна собственная выживаемость на витальном, биологическом уровне. Ему нужно, чтобы мама обеспечивала эту витальность: сам он не может. Здесь действуют бессознательные страх и ужас — погибнуть или выжить. Это единственная забота младенца на первом уровне, уровне безопасности.

Когда у мамы достаточно любви и заботы, ребёнок не боится потерять её как заботящееся существо. Он начинает бояться другого: потерять мамину любовь. Он понимает, что именно из-за любви она заботится о нём. Тогда страшит уже не исчезновение мамы как таковой, а утрата её любви. В этом месте ребёнка начинает регулировать стыд: достоин ли я любви, чтобы обо мне заботились, или я какой-то не такой, плохой, неподходящий — и мама отвернётся от меня?

Стыд может стать огромным, потому что произошло обучение: другой этого не выдержал. Тогда в человеке возникает чёрный ящик, куда не может попасть никакая новая обратная связь. Одна обратная связь от мамы или папы уже попала — и всё. Существует только она; никакое альтернативное мнение, никакой другой взгляд уже невозможны, потому что предъявить себя страшно. Человек больше не предъявляет себя таким, чтобы могла появиться какая-то другая реакция.

Если говорить о механизмах прерывания контакта, здесь можно вспомнить проекцию. Я смотрю на другого человека и понимаю: «Ну конечно, он думает так же. Конечно, ему моя говорливость будет невыносима, он сейчас меня прогонит». Проверить эту проекцию очень страшно. «Конечно, моё желание петь, быть заметным, ярким, громко говорящим окажется для него неприятным».

Мучительный, истощающий стыд связан и с ретрофлексией. У меня одновременно есть стремление, желание — я всё-таки чего-то хочу, у меня не совсем отбито это «что-то», — и тут же возникает остановка. Внешне это может быть совсем незаметно, и мы часто не видим, что другой человек находится в таком жгучем состоянии. Но внутри у него сильнейшее напряжение.

Простой пример: когда мы расселяемся в отеле, некоторые попадают в номер с незнакомым человеком. Все вроде тактичные и хорошие, но у кого-то есть желание петь в душе. При этом есть и стыд: другой, возможно, не захочет слушать эти вопли. Но это ещё полбеды. Хуже, когда я уже забыл, что хочу петь в душе, и не пою даже тогда, когда живу в номере один. Потому что это кажется дурацким, плохим. Возможно, когда-то меня не ругали прямо, но видели как плохого, раздражающего, слишком экспрессивного; за меня было стыдно.

Так стыд и появляется в ребёнке: он считывается, впитывается вместе со всеми остальными переживаниями, которые ему передаёт значимый другой. Мы часто говорим в этом месте о маме, но это не обязательно мама: это может быть папа, бабушка, кто угодно.

Когда два вектора одинаковой силы направлены в одну точку — стремление и остановка, — они гасят движение. Но энергия в этом месте не гасится: её там очень много. Это можно представить как два сжатых кулака. Или как самолёт: он летит благодаря ретрофлексии. Когда пилот одновременно держит педаль газа и педаль тормоза, самолёт начинает трясти, и энергии возникает бешеное количество — больше, чем если просто нажать на газ, потому что она умножается энергией тормоза. Чтобы самолёт взлетел, пилот постепенно отпускает тормоз. Самолёт идёт по взлётной полосе, и именно эта энергия стыда и сопротивления позволяет ему оторваться от земли.

Конструкция самолёта такова, что ему тяжелее стоять на земле и двигаться по рулёжке, чем летать. Самолёту легче летать, чем быть на земле. С людьми практически такая же история.

По сути, переживание стыда можно рассматривать как ситуацию отсутствия поддержки: меня не поддержали в какой-то момент времени, не поддержала среда. Сейчас, возможно, со стыдом в чём-то проще обходиться. Допустим, у вас есть странное, причудливое хобби: вы коллекционируете свинцовых уточек, которые не плавают. Вы пытаетесь сделать так, чтобы они плавали, снимаете видео: сделали уточку, запустили — а она снова тонет. Вы выкладываете это на YouTube, создаёте канал, группу в Facebook, Instagram — и через пару недель у вас, возможно, появится 50–60 подписчиков, которые скажут: «Слушай, прикольное дело, буду смотреть». Кто-то, может быть, даже подхватит.

Когда нам удаётся обнаружить группу, которая может нас распознать, поддержать, увидеть, сказать: «Да, в принципе прикольно», стыда становится меньше. Тогда интерес, возбуждение, страсть к своему хобби начинают переживаться с большим удовольствием. Правда, когда ты делаешь что-то, в чём совсем нет стыда, это может быть довольно скучно.

Есть лозунг, который хочется вставить в рамочку: стыд лечит доверие. Почему доверие? Потому что если провалена потребность в безопасности и мы не уверены, что не будет агрессии, атаки, что нас не изгонят, почти невозможно рискнуть и доверить другому то, что тебе нравится, что кажется прикольным. Если группа вызывает доверие, если я знаю, что меня там не изгонят, не осудят, не назовут сумасшедшим, тогда можно рискнуть. И появляется надежда.

Токсическому стыду противостоит именно переход в риск. Токсический стыд — это тот, в который свет не поступал последние сорок или сорок два года. А если в своём стыде вы всё-таки можете рискнуть, значит, понимаете, что окружающие могут быть доверенными людьми. Если в токсическом стыде вы никому ничего не доверяете, попробуйте сделать что-то для безопасности или хотя бы заявить о потребности в ней.

Стыд — не ситуация «включён или выключен». Есть градиент: от чёрно-красного, жгучего стыда, который испепеляет, через насыщенные красные тона — к светло-розовому, который лишь немного подкрашивает щёки. Это всё градации стыда. Лёгкое смущение, игра, отворачивание, взгляды — тоже его проявления.

Тема сексуальности и тема стыда во многом одно и то же. Возбуждение, флирт, ощущение другого глазами: может быть, вы уже долго на интенсиве, вам нравится кто-то из далёкой группы, и в столовой вы немного чувствуете взгляды. А если вас спросят: «Слушай, какая ты румяная?» — вы тут же ответите: «Да нет, душно было на группе», как будто стараетесь всё это припрятать.

Но если раскрывать это дальше, наполнять какими-то историями, то именно здесь начинается преодоление стыда навстречу другому. Когда мы движемся к человеку, который нам очень нравится, мы несём себя в эти любовные отношения. И остаёмся в бесконечном напряжении: нравлюсь ли я? Нас снова начинает регулировать стыд: если я сейчас себя предъявлю, не отвернётся ли от меня другой?

Бешеный флирт и возгонка сексуального напряжения тоже регулируются стыдом. Есть прекрасный пример с Джонни Вейером. На Олимпиаде в Ванкувере я сидела дома в халате и смотрела мужское одиночное катание. Обычно там были красивые, атлетичные мужчины, иногда похожие в своих смокингах на пингвинов, и они танцевали что-то прекрасное под Вивальди. И вдруг комментаторы объявляют американского фигуриста Джонни Вейера. На лёд выкатывается чудо в перьях, в бешеном макияже, начинает играть Lady Gaga — Bad Romance.

А потом Джонни покатился. И я думаю: это правда соревнование? Правда мужское одиночное катание? Это идёт в зачёт? Потому что он вытворял на льду такое, что, казалось, трибуны должны были думать: «Джонни, господи, что ты делаешь?» И в этот момент оператор берёт его крупным планом, а у Джонни на лице написано: «Боже, что я делаю?»

В этом и была игра со стыдом. Молодой, невероятно задорный парень изображал бесстыдство, и тогда двойная порция стыда возвращалась в зал. Вместе с тем невероятно росло возбуждение публики. Представьте, если бы фигурист был по-настоящему бесстыдным, не как будто бесстыдным. Его, скорее всего, освистали бы: «Уйди со льда, ты вероломно в меня врываешься, делаешь что-то неприличное и не понимаешь, насколько ты меня сейчас фраппируешь». Он был бы действительно вероломен.

Но он понимал, что делает с публикой, и стыдился. Сколько транзакций происходит благодаря этому стыду, чтобы возникла сексуальная игра: Джонни совращает публику, публика совращается и говорит: «Давай, парень, офигенно». Вот это и есть игра сексуальности со стыдом.

Если мы не умеем управлять собственным стыдом, если нам недоступен весь этот градиент и мы не можем перейти от жгучего стыда к смущению или к глубоким извинениям, стыд начинает управлять нами. Нарциссизм может становиться защитой от стыда: я должен быть восхитительным, чтобы, придя к вам в аудиторию, иметь стопроцентную, железобетонную гарантию, что я вам понравлюсь. Потому что я восхитителен.

Например, вы покупаете самую лучшую машину, компьютер или мобильный телефон: открываете рейтинг «Топ-10 мобильных телефонов 2021 года» и выбираете из него. Потом, если вас спрашивают: «Почему у тебя такой телефон?» — легко ответить: «Это лидер открытого рейтинга 2021 года». У вас есть надёжная защита от риска стыда: может быть, никто и не спросит, но вы уже в хорошей броне. Вы знаете, что это топ, и как будто никаких вопросов быть не может.

Но можно выбрать телефон иначе. Найти фирму, где работает команда молодых, клёвых ребят; что-то о них прочитать, посмотреть фотографии, блог, увидеть, какие телефоны они делают, и захотеть заказать именно такой. Тогда, если вас спросят о выборе, придётся рассказывать эту смутительную историю, в которой вы открыты и уникальны. Вы окажетесь видимыми в своей уникальности.

То же самое можно увидеть на примере одежды. Если я озабочена безопасностью, то скажу: для себя надо покупать лучшее, потому что монгольский кашемир обладает невероятной гигроскопичностью и коэффициентом теплопроводности; в нём не холодно и не жарко. Да, это дорого, но это хорошая вещь. Если я нарциссическая персона, я скажу, что фирме Bottega Veneta можно доверять: она не делает ерунды, у неё хороший дизайнер.

А если я озабочена вопросами любви, я скажу иначе: когда я стояла в Bottega Veneta в Италии, я увидела этот фисташково-оливковый цвет и подумала, что это цвет маминого кашемирового крепдешинового платья в мелкий белый горошек. Боже, какая она была в нём красивая. Когда она приходила забирать меня из детского сада, мама была для меня самой красивой, и я её очень долго ждала. Это знаковый цвет для меня.

Здесь я обнаруживаю в себе что-то уникальное, о чём невозможно другому сказать, хорошо это или плохо, круто это или нет, функционально это или нет. Во мне работает другая, очень любовная идея. По сути, на вопрос: «Почему ты это выбрал?» — я могу ответить: «Потому что я влюбился». Влюбился в эту команду, в создателей телефона.

На группах важно создавать возможность для всех реакций. Благостность не работает, она никого ни в чём не убеждает. Важно, чтобы проявлялись отличия и различия, потому что именно их часто пытаются стереть.

И, возможно, вам пригодится такая подсказка. Если вы чего-то очень сильно стыдитесь, можно спросить себя: «Как будто это что-то плохое». Эта фраза сейчас часто встречается в интернете. Если по отношению к тому, чего вы стыдитесь, спросить: «Правда ли это что-то плохое?» — запускается размышление о том, чего именно я так сильно стыжусь.