Поддержка и фрустрация в гештальт-подходе

Давайте начинать. Доброе утро! Готовы? Лекция, которую нам предложили прочитать коллеги, даже своим названием вызывает у меня фрустрацию, потому что она посвящена агрессии, фрустрации и поддержке. Когда мы готовились, мы размышляли: в чём фрустрация самого выхода сюда, а в чём поддержка? Когда мы оказываемся в каком-то процессе, проявляем агрессию, предъявляемся, как сейчас, побуждаем вас смотреть и слушать, мы одновременно поддерживаем какие-то свои и ваши потребности и какие-то фрустрируем.

Если говорить про нас, то мы поддерживаем выделенность, внимание людей. Я через эту лекцию удовлетворяю свою потребность во внимании. Поддерживается и развитие профессионального опыта: читать лекции перед группой людей волнительно, но каждый такой опыт помогает продолжать и становиться в этом более профессиональным. Это то, что сразу приходит в голову как поддержка.

Но, сидя здесь, я одновременно испытываю фрустрацию. Я впервые читаю эту тему, впервые выступаю на этом интенсиве, впервые читаю лекцию вместе с Сашей. В этом много новизны и непонятности: что из этого получится? В базовых программах, по сути, можно прочесть что угодно, а когда выходишь читать лекцию на интенсиве, времени на подготовку и освоение материала мало. По крайней мере, мне его мало: мне требуется больше времени. Конечно, я фрустрирована.

При этом я поддерживаю то, что меня выделили, мне предложили выступить. Поддерживает и сам мыслительный процесс, хотя это странная история: с одной стороны, чтение лекции фрустрирует, а с другой — когда думаешь о чём-то, мозг работает, создаётся много нейронных связей вокруг темы. Лекция на выездном интенсиве, где я не организатор и почти никого не знаю, кроме некоторых людей и группы, которую веду, — всё это для меня, конечно, фрустрация.

Ваш опыт тоже может быть одновременно поддержкой и фрустрацией. Замечая чей-то внимательный взгляд, я радуюсь: «Ого, то, что я говорю, кому-то интересно, меня внимательно слушают». А кто-то уже сидит в телефоне, и мне кажется: «Господи, наверное, происходит что-то скучное, надо что-то менять». И здесь возникает фрустрация того, как и о чём я говорю.

Сегодня мы будем говорить о том, как фрустрация и поддержка — две стратегии работы в терапии — могут проявляться, чем они отличаются от бытовых представлений о поддержке и фрустрации и при чём здесь агрессия.

Вчера, готовясь к лекции, мы пытались развести бытовую поддержку — то, что люди дают друг другу в жизни, — и поддержку или фрустрацию в терапии. Например, ко мне приходит подруга и говорит, что её муж — плохой человек. Как подруга, а не как терапевт, я могу сказать: «Да, конечно, он мудак. Что ты столько лет с ним живёшь и мучаешься? Ты же прекрасная, посмотри на себя в зеркало, тебе нужен мужчина получше». Для неё это будет поддержкой: она почувствует опору, почувствует, что я на её стороне. И в этот момент я точно не терапевт.

Если же ко мне с жалобами на мужа приходит клиентка, я не могу сказать: «Конечно, он мудак, уходи от него. Посмотри в зеркало, ты прекрасная женщина, что ты делаешь в этих отношениях?» В терапии мы вместе начинаем исследовать, как она выбирает или каким образом попадает в эти отношения. Если такие отношения не единичны, если во всех её отношениях мужчина оказывается «не очень хорошим человеком», мы будем этим интересоваться: как она в это попадает, как выбирает, что с ней происходит.

Здесь любопытно поразмышлять, что поддерживается, а что, наоборот, останавливается. Фрустрация — это остановка какой-то потребности. Когда Аня говорит о роли терапевта, поддержкой становится скорее развитие осознавания клиента. И терапевт, и клиент могут очень по-разному воспринимать, что такое поддержка.

Клиент может думать: если терапевт разделяет со мной праведный гнев и тоже считает, что муж — мудак, это поддержка. А терапевт может мыслить иначе: поддержкой будет осознавание того, как раз за разом клиент организует себе отношения, в которых ему плохо, неудобно, что-то не нравится. Это может удивлять клиента и даже переживаться как отсутствие поддержки или как фрустрация: «Человек, вы со мной что такое делаете?» В этом важное отличие терапевтической поддержки от того, что мы обычно называем поддержкой в жизни.

Есть и бытовое понимание агрессии. Если взять Википедию или толковый словарь, агрессия — это что-то с негативной коннотацией: вторжение, разрушительное действие, направленное на причинение ущерба. Но в психологии и психотерапии мы думаем несколько иначе. Агрессия — это энергия, присущая каждому человеку, направленная на изменение мира вокруг себя. Это может быть любопытство, действие, призванное удовлетворять потребности.

Всё начинается с детства. Маленький ребёнок начинает исследовать мир: ползать, что-то хватать, переворачиваться. Уже эти действия агрессивны. У меня сейчас младенец: лежит, лежит, но уже пытается переворачиваться. Я понимаю, что скоро она начнёт ползать и что-то хватать, и мне нужно будет быть внимательнее: не оставлять чайники с горячей водой, не держать открытыми розетки. Активность ребёнка влияет на меня и на мою жизнь, и мне нужно с этим что-то делать.

Через детей это особенно просто заметить. У младенца есть здоровая агрессия, необходимая для исследования мира: иначе он не сможет ни переворачиваться, ни ползать, ни ходить, ни что-то брать. Он достаточно агрессивен, чтобы изучать мир. У любого способа взаимодействия родителей с ребёнком есть последствия.

Есть важная книга об агрессии, написанная одним из отцов-основателей вместе с коллегами, где выделяются разные её виды. Аннигиляционная агрессия — сильная, разрушительная, способная разрушить контакт или отношения. Это способ, при котором мне очень важно заявить о своих чувствах, чтобы все о них узнали, потому что мне сейчас сложно и плохо и нужно всё это вывалить, отреагировать. При этом я не думаю о последствиях, не понимаю, к чему приведёт такое отреагирование, не хочу или не умею об этом задумываться.

Есть дентальная агрессия — агрессия любопытства и ориентировки. Я достаточно ориентирован в мире и в пространстве, замечаю людей, что-то проясняю, говорю о своих чувствах. За чувствами есть потребность: я могу её опознать, распознать и сказать о ней.

Если буквально, я могу что-то почувствовать к тебе и сказать что-нибудь о твоей внешности или о том, каким я тебя вижу. Но при этом совершенно непонятно, зачем я это говорю и какая за этим потребность: приблизиться, поконкурировать, повоевать? Я сделал что-то, но потребность остаётся неясной. Это аннигиляционная агрессия, которая может разрушить контакт. Другой человек оказывается в замешательстве: его словно ткнули палкой, но непонятно — зачем и почему.

Другое дело, если я обращаюсь к тебе, понимая, чего хочу. Например: «Знаешь, вчера так здорово пообщались, давай сегодня ещё сходим выпить кофе». Здесь я тоже проявляю агрессию, вступаю в контакт, возможно, нарушаю какие-то границы, но обозначаю свою потребность: мне стало интересно с тобой, хочется продолжить общение. Это уже движение к удовлетворению потребности через контакт.

В терапии фрустрация и поддержка могут быть связаны с тем, что терапевт замечает способы, которыми клиент выстраивает отношения. Какая это агрессия — дентальная или аннигиляционная, деструктивная? Направлена ли она на удовлетворение потребностей или оставляет человека голодным? Тогда можно останавливать, фрустрировать аннигиляционную агрессию и поддерживать дентальную.

Важно: в терапии мы не фрустрируем человека, мы фрустрируем его способ действовать. Мы не говорим: «Ты неправильный», «Ты дурак», «Ты вообще не видел, куда вляпался?» Скорее мы предлагаем исследовать, к чему приводит тот способ, которым человек действует: действительно ли он удовлетворяет его потребности или оставляет в дефиците? Это важная связка между агрессивностью в контакте клиента и терапевта и тем, как терапевт может с ней обходиться.

Агрессия присуща не только клиенту, но и терапевту. Бывает, что из желания быть хорошим терапевтом, хорошим слушателем, хорошим собеседником терапевт начинает останавливать свою агрессию: терпеть, игнорировать собственные импульсы. Он становится очень удобным, приятным, внимательным — и несвободным.

Если терапевт делает что-то через силу, если ему неприятно, но он выбирает этот способ, потому что у него есть идея, что терапевт всегда должен поддерживать, это стоит исследовать. Например, пришёл несчастный клиент, у которого всё в жизни плохо, и терапевту кажется, что единственное, что он может, — поддерживать: задерживать сессию на полчаса, переписываться двадцать четыре часа в сутки, делать что-то ещё, что ему не подходит, потому что у него есть другие занятия.

Тогда терапевту полезно исследовать свои паттерны: почему ему хочется быть таким добреньким, удобным и хорошим? Почему он притормаживает агрессию и не проявляет её в контакте? Что происходит между ним и клиентом? Это только его собственная идея или нечто, что возникает в контакте и создаётся ими вместе? Это тоже важно осознавать.

Не любой импульс терапевт должен проявлять, и не каждый импульс нужно останавливать. Скорее это может быть предметом наблюдения и осознавания: почему у меня возникает такое желание, почему я себя сейчас останавливаю? Это может быть полезно для движения от конфлюенции, от слияния, к различиям.

Различия могут вызывать тревогу и беспокойство: мы вдруг замечаем, что чем-то отличаемся, по-разному на что-то смотрим, не одинаковы. Но это может быть большой ценностью для терапевтической работы, потому что, возможно, клиент и пришёл за тем, чтобы увидеть себя со стороны — другим взглядом.

В гештальт-подходе можно исследовать то, что происходит между терапевтом и клиентом: как ты влияешь на меня и как я влияю на тебя. Не только терапевт воздействует на клиента как эксперт или доктор, к которому пришли за консультацией, — оба участника контакта влияют друг на друга. Здесь интересно разбирать конкретные случаи, чтобы было наглядно видно, что становится значимой фрустрацией, а что — поддержкой.

Например, клиент говорит: «Я не могу понять свой собственный запрос. Не понимаю, зачем я к тебе пришёл». Можно предположить, что у него есть смутное ощущение: что-то не так, но распознать и сформулировать это пока не получается. Тогда можно поддерживать наблюдение за собственными ощущениями: что клиент сейчас чувствует телесно, как ему дышится, сидится, какие переживания возникают в теле. Через обнаружение переживаний и ощущений он может лучше сориентироваться в том, что с ним происходит.

При этом важно сначала исследовать, насколько эта тема вообще актуальна в его жизни и какое имеет значение. Возможно, человек пришёл с идеей, прочитанной в книге: «Все проблемы от мамы, всем нужно разбираться с мамой, значит, и мне надо пойти в терапию разбираться с мамой». А когда начинаешь исследовать, оказывается, что мама — чудесный человек, давно живёт отдельно, но клиент по каким-то причинам не может её простить. Тогда важно смотреть, что именно происходит в его актуальной жизни и с чем он действительно хочет работать.

Мы поддерживаем запрос клиента, но при этом всё равно в каком-то смысле его фрустрируем. Не получится только поддерживать. Даже когда мы расспрашиваем клиента, это уже не только поддержка.

Вообще любая интервенция, любой вопрос терапевта — это уже вторжение на территорию клиента. В этом смысле даже самый добрый и приятный вопрос всё равно является фрустрацией: он внезапно побуждает на что-то ответить. Секунду назад я не хотел и не думал об этом, а тут мне задают вопрос. Я, конечно, могу не отвечать, но вроде бы я здесь за тем, чтобы разбираться.

За каждой фрустрацией следует поддержка, и часто они идут рука об руку. Хорошо бы распознавать, что мы поддерживаем в тот момент, когда фрустрируем, и что, наоборот, оставляем за бортом или останавливаем, когда поддерживаем.

Допустим, клиент привык строить созависимые отношения. На сессии это тоже будет проявляться: он будет стараться быть хорошим, не очень замечать собственные потребности, поддерживать терапевта, говорить: «Вы такой хороший терапевт, вы мне во всём помогаете». Он будет стремиться быть удобным, хорошим клиентом.

Тогда мы можем больше обращать внимание на него самого: на его чувства, желания, на сложности, которые он может испытывать со мной в контакте. И, наоборот, не поддерживать идею о том, что ему обязательно нужно сделать что-то хорошее для терапевта. Возможно, это не специальный шаг — остановить его, а просто результат интереса к нему самому. Тогда его привычный способ быть хорошим автоматически фрустрируется.

Можно исследовать: когда он пытается быть хорошим, что он делает для себя в этот момент? Может ли он получать что-то для себя по-другому, не только через желание заслужить расположение, «расшаркиваться» и кланяться? А если не может — почему? Как так получилось, что он стал таким удобным? Что он удовлетворяет, когда становится удобным?

Если окажется, что такой клиент очень сильно нуждается в отношениях, близости и принятии, можно предложить ему это поисследовать — возможно, не сразу, а через какое-то время. Если он перестанет так стараться быть хорошим и попробует вести себя по-другому, сможет ли он всё равно оставаться в принятии, в отношениях?

Иногда это становится для клиента новым опытом, который он с неожиданностью и удивлением обнаруживает: оказывается, не обязательно всегда быть хорошим, чтобы меня любили. Даже наоборот, когда мы становимся удобными для всех и стараемся быть хорошими, нас часто просто не замечают, задвигают в уголок: он и так всегда согласен, можно даже не спрашивать его мнения.

Помочь клиенту это осознать и обнаружить — значит одновременно поддержать его в чём-то новом и фрустрировать прежний способ взаимодействия.

Но есть ловушки, в которые могут попадать терапевты. Одна из них — ловушка властолюбия, когда терапевту нравится власть и контроль. Он начинает занимать слишком значимое место в жизни клиента и брать на себя ответственность говорить ему, как надо жить: что правильно, что неправильно, чего не делать и как делать.

Тогда поддержка и фрустрация становятся вычурными: терапевт берёт на себя ответственность за жизнь клиента, а вместе с ней — власть над этой жизнью. Начинается такое «причинение добра»: «Я точно знаю, как тебе нужно». Вместо совместного исследования того, как у клиента всё устроено и как это могло бы быть иначе, терапевт уже заранее знает, в чём клиента поддерживать и от чего его ограждать.

Другая ловушка — это как раз ситуация, когда поддержки очень много, а фрустрации совсем нет. Тогда клиенту сложно почувствовать изменения в такой работе: а что менять, если я во всём хорош?

Мы пытались представить себе людей, которые, условно говоря, лет до двадцати трёх никогда не были фрустрированы. Например, ребёнок проходит все образовательные институты, заканчивает всё с красными дипломами, выходит в жизнь и точно знает, что делать. Если он хорошо учится, то получает какие-то бонусы; он везде поступает, всё заканчивает. Ему понятно, что, если он всё завершит прекрасно, его возьмут на работу даже без опыта и дадут хорошую зарплату.

Но в итоге сильная фрустрация возникает в тот момент, когда он приходит устраиваться на работу, а ему говорят: «Минуточку, ты молодой специалист, начальная зарплата тебе — пятнадцать тысяч рублей». И происходит фиаско: человек вообще не понимает, как так. «Я всё делал как надо, меня везде поддерживали, я ни разу не сталкивался с сильными сложностями, никогда не проигрывал. И вот я всё делал, а получилось так».

Это серьёзный кризис. Всё было правильно, всё поддерживалось, но опыта фрустрации не было. Это один полюс.

А другой полюс — человек, который был всегда фрустрирован, у которого, условно говоря, травма на травме. Он часто был остановлен в своих импульсах. Скорее всего, он вырастает нерешительным и очень остановленным: «Я не очень знаю, чего хочу, не знаю, как туда двигаться». Он может быть растерянным, напуганным.

Спасибо, Костя, за такое важное дополнение.