Пути развития сообщества через метафору полифонии

Здравствуйте, коллеги! Нам было очень приятно получить приглашение от Тамилы, главного лица общества, практикующего гештальт-подход. Меня зовут Мария Яшилева-Друзенцкая, я заведующая кафедрой гештальт-терапии в Московском институте гештальт-психотерапии. Рядом со мной сидит Надежда Рубинецкая, референт Московского института гештальт-психотерапии.

Тамила предложила нам лекцию о пространстве гештальт-терапии с точки зрения нашего института. Но специфика нашего института практическая, поэтому у Надежды родился довольно рискованный замысел. В нашем институте чистые лекции случаются редко: нам важно, чтобы люди сделали упражнения или посмотрели сессию, чтобы теория и практика были вместе. Теория — это линзы, через которые мы смотрим на работу. Поэтому мы решили разделиться: я расскажу о некоторых подходах, а затем Надежда покажет кусочек работы. Возможно, у нас останется время обсудить, как вы видите эту работу со стороны, как она соотносится с тем, о чем я расскажу, и, может быть, как вы видите в этом себя. Если кто-то захочет быть клиентом, можете так об этом думать: сессия будет короткой, минут на пятнадцать-двадцать.

Мы с вами находимся в общем поле российской гештальт-терапии. С другой стороны, мы приехали к вам в гости, в МГИ, и у нас длинная история отношений. Я училась у Нифонта Долгополова в то время, когда он был тренером МГИ, и поле тогда было общим. Практически все старшие тренеры МГИ — и Нифонт, и Толя — учились в одной программе у Жана-Мари Робина. Поэтому истоки гештальта были сходными.

Затем произошла определенная дифференциация: разные институты стали сотрудничать с разными международными школами и направлениями гештальт-подхода. МГИ остался верен Жану-Мари Робину. Нифонт в какой-то момент обнаружил Боба Резника, и мы вслед за ним пошли учиться в Лос-Анджелесе подходу Гаттлсмита. Параллельно в Петербурге существовал ПСИХ, сотрудничавший с Парижской гештальт-школой и Хершей Юбер. Через некоторое время МИГиП и Олег Немеринский стали активно сотрудничать с французами и итальянцами в гештальте.

Поскольку все эти международные направления особенно представлены на российской территории и в странах СНГ, выяснилось, что мы очень любим учиться, а они любят учить. Друг у друга они учатся постольку-поскольку, зато к нам все стали ездить в гости. У нас появилась возможность сравнивать разные школы, разные способы обучения, разные направления.

Я в этом смысле некоторый экстерн. Сначала я училась у Нифонта, для меня были важны Жан-Мари Робин и его подход. Потом я честно отучилась в Гаттлсмите, а затем поняла, что что-то в мою пирамиду Гаттлсмита не укладывается, и пошла учиться дальше. У меня получился довольно разнородный опыт, который, с другой стороны, дает некоторый объем.

То, о чем я буду говорить, не моя концепция, но она мне действительно интересна, и хочется ею поделиться. В ней выделяется несколько парадигм, существующих в гештальт-терапии. Это призмы, через которые гештальт-терапевт смотрит на клиента и на процесс, который он организует.

Первая парадигма не самая гештальтистская: она скорее идет из феноменологического подхода или из психоаналитического, когда терапевта прежде всего интересует устройство клиента. Три другие — экспериментальный подход, диалогический и полевая модель.

Экспериментальная модель предполагает рассмотрение границы контакта клиента с миром. Это классика, о которой Маргарита Спаньоло Лоб пишет как об устаревшем, архаическом подходе пятидесятых-шестидесятых годов. Терапевт здесь не очень присутствует в сессии и не слишком участвует в ней. Он скорее предоставляет набор экспериментов, исследующих организацию нарушения на границе контакта: два стула, проигрывание, отреагирование и так далее.

Диалогическая модель предполагает существование клиента и терапевта и их встречу. Это встреча двух разных личностей на границе контакта, куда каждый приносит свою феноменологию. Клиент может обнаружить, что его взгляд на мир не единственно существующий и не само собой разумеющийся. Он учится различать, что у другого человека могут быть другие смыслы, что необходимо обсуждать, договариваться, выяснять, сталкиваться с различиями и выходить из недифференцированности.

В полевой модели клиент и терапевт также представлены, но важнее феномены поля. Речь уже не в такой степени о границе, которая разделяет или нарушается, а о взаимовлиянии и совместном создании уникального поля, существующего между клиентом и терапевтом в данный момент.

Дальше можно рассматривать некоторые континуумы. Это не три стадии, а скорее протяженность, на которой вы можете попытаться понять, где находитесь сами. Один из таких континуумов связан с ролью гештальт-терапевта.

В классическом гештальте терапевт мог быть элементом среды для клиента. Мы рассматривали организм в среде, и терапевт мог проводить эксперименты на клиент-терапевтических отношениях, но выступал скорее в роли модели. Можно разговаривать с пустым стулом, а можно тренироваться на терапевте: как поговорить с начальником, как поговорить с сотрудником. Терапевт может дать обратную связь о том, как он на месте начальника или сотрудника это слышит. Такой подход не предполагает личного присутствия и личной представленности терапевта. Поэтому он может быть достаточно безопасной формой работы, удобной при краткосрочной терапии, консультировании в организациях и так далее.

Промежуточный вариант относится к диалогической модели. Терапевт присутствует, приносит себя на границу контакта, включается в отношения с клиентом, но всегда признает разницу феноменологий. Встреча предполагает признание различий: вот я — это я, ты — это ты, и мы можем встретиться, если заинтересованы и достаточно открыты друг другу.

На другом полюсе континуума трудно говорить именно о роли гештальт-терапевта. Там подчеркиваются отношения поля, пространство отношений клиента и терапевта как взаимно обусловленное и создаваемое ими обоими. Каждый может произнести что-то, и это непременно будет иметь отношение к происходящему между ними. Степень дифференциации здесь существенно ниже: фокус находится не на встрече двух, а на текущем пространстве между.

Следующий континуум связан с тем, на чем фокусируется терапевт. Эти положения, конечно, дискуссионны: их нельзя считать абсолютно объективными. На одном полюсе фокусировка происходит скорее на понятии среды. Взаимовлияние признается, но все же важны вопросы: какими смыслами я наделяю ту или иную рамку, как организую свое представление об этом поле, что в него вношу, как воздействую на него и как хочу воздействовать.

На другом полюсе находится полевая парадигма, где понятия среды и поля могут использоваться почти через запятую. Мы говорим преимущественно о поле клиент-терапевтических отношений или о существующей ситуации, в которой эти отношения проявляются. Смысл задается именно полем клиент-терапевтических отношений, и все, что производит клиент, будет иметь отношение к этому полю, будет как-то относиться к терапевту.

В средней зоне переживание иногда относится к терапевту, а иногда нет. Там, где контакт организуется средой, ощущается, что клиент находится в контакте с миром, а терапевт почти ни при чем. На другом полюсе предполагается, что поле проявляется через индивида, что существует высокая взаимная связность, взаимное влияние и взаимная обусловленность. Здесь у представителей другого полюса возникает вопрос об идее личной ответственности: отвечает ли кто-то за то, что он внес, или поле само породило страдания, а человеку это просто досталось?

Еще один ракурс — терапевтические отношения как модель отношений, существовавших в прошлом клиента, и как возможное место для их завершения. В одном варианте что-то актуализируется в связи с терапевтом, но терапевт может спросить: «Вспомни, кому это адресовано. Вот тому человеку это и выражай, не надо все сваливать на меня».

В середине находится диалогический подход, где есть присутствие, включенность и приверженность диалогу. Мы можем смотреть, как клиент строит отношения с терапевтом теми же паттернами, которые у него есть, как фиксированные гештальты. Но они воспроизводятся здесь, с этим терапевтом, и меняться могут здесь, с этим терапевтом, особенно если терапевту удается вынести за скобки собственные предубеждения.

Другой полюс предполагает, что терапевтические отношения не моделируют прошлые отношения клиента, а являются самоценными, реальными отношениями, существующими сейчас. В силу своей природы, когда терапевт поддерживает спонтанность, креативность и полноту присутствия клиента, эти отношения сами по себе становятся лучше — и это в целом полезно для клиента.

У меня в этом месте все равно возникает вопрос к Маргарите Спаньоло Лоб: ценность этих отношений существует сама по себе или клиент все-таки переносит этот опыт в реальную жизнь? В ее текстах этот вопрос для меня остается неясным. Тем не менее предполагается, что клиент проживает этот опыт, и именно это позволяет ему в следующих ситуациях существовать более полно, менее невротично или, упаси боже, психотично.

Еще одно отличие связано с направленностью терапевта, то есть с фокусировкой и в некотором смысле со временем. На одном полюсе находится вопрос о незавершенном гештальте: что сейчас оживает, какой импульс, переживание или действие когда-то остались незавершенными, к кому они могли относиться? На другом полюсе предполагается, что всякое переживание имеет отношение здесь и теперь именно к клиент-терапевтическим отношениям. Поэтому терапевт формулирует вопросы, предлагая клиенту такую рамку смысла: «Как это адресовано мне? Почему это возникло? Что я такого внес, что у тебя это зародилось, породилось, задержалось?»

Середина этого континуума предполагает меньшую заданность рамки со стороны терапевта. Он скорее фокусируется на переживании: «Что с тобой сейчас происходит? Расскажи, что ты чувствуешь. Опиши подробнее». Поскольку терапевт не уточняет ни про прошлое, ни про их отношения, клиент сам наделяет смыслом возникающее переживание. Оно может относиться к клиент-терапевтическим отношениям, но может и не относиться. Иногда у клиентов бывают другие фигуры в сознании, кроме терапевта, по крайней мере представители этой части континуума в это верят.

Есть еще одно отличие, связанное с клиент-терапевтическими отношениями и одновременно существующее в поле российской гештальт-терапии. Иногда получаются интересные комбинации международных влияний и наших собственных предпочтений. Это опора на психоаналитические, психодинамические теории, теорию объектных отношений.

Часть гештальтистов пишет, что мы вообще не рассматриваем никакую типологию личности. У нас нет травматиков или нарциссов, нельзя сказать, что клиент ретрофлексивный или проективный. Любая категориальная характеристика клиента рассматривается как индивидуалистическая парадигма: мы описываем, как он устроен внутри, а не процесс его взаимодействия с миром или состояние его отношений.

По этому параметру отечественные школы сильно различаются. Сколько бы мы ни обсуждали это на конференциях, пока мы скорее периодически оказываем влияние друг на друга, а потом с интересом обнаруживаем его у собственных студентов. Кто-то привозит больше психоанализа, кто-то заносит больше феноменологии.

Я, наверное, позиционирую себя как приверженца серединного подхода. Мне нравится теория поля, в том числе как теория систем. Мне нравится теория мультифакторности, возможность рассматривать ситуацию с разных точек зрения — как взаимодействие разных частей поля или разных частей системы.

В нашем институте мы работаем не только в индивидуальной терапии, но и с группами, организациями, парами, семьями. Если индивидуальные отношения, с моей точки зрения, могут достаточно сильно фокусироваться на клиент-терапевтических отношениях, то при работе с большими системами мне не хватает только такого фокуса. Требуется больше отслеживания феноменологии процессов как таковых.

В своей работе мы можем задавать себе вопрос: что вообще мы считаем целями гештальт-терапии? В зависимости от ответов на все эти вопросы у нас будут разные взгляды, парадигмы и действия, а значит — разная степень изумления при встрече со стилем работы коллег. Иногда гештальтисты встречаются как люди из разных групп и удивляются: «Это тоже гештальт? Как неожиданно».

Мы однажды спорили о том, может ли один терапевт работать в разных парадигмах, о которых я говорила. Пока я готовила эту презентацию, я еще раз пришла к выводу, что технически это может выглядеть довольно сходно. Клиент и терапевт все равно разговаривают, все равно отслеживают какие-то феномены. Но парадигмальный вопрос — смотрю ли я на клиента со стороны, смотрю ли на него как на отдельного человека или на то, что мы создаем вместе, — невозможно отменять каждые пятнадцать минут или менять от клиента к клиенту. Это некоторое собственное, признанное нами восприятие. Оно может меняться в процессе профессионального развития, но не быстро.

Сейчас мы перейдем к практике, и Надя попробует показать свой стиль, опирающийся на феноменологию теории поля и диалог. Я действительно уже двадцать пять лет в разных специализациях и в гештальте тоже. Мне, наверное, интереснее находиться где-то посередине этого континуума, хотя как психологу мне бывает интересно и посмотреть со стороны.