Взгляд на процессы гештальт-сообщества

И, пожалуй, с этого я начну лекцию, потому что буду говорить о трудностях, с которыми мы сейчас сталкиваемся. Сталкиваемся не я как человек и не вы как отдельные люди, а мы в целом, как сообщество. И это, как мне кажется, самая большая наша сегодняшняя проблема. Я переживаю её как некоторую неустойчивость духа Гештальта.

Когда Гештальт-терапия только начинала развиваться и многое строилось на личных отношениях, поддерживать этот дух было гораздо легче. Но когда сообщество растёт, приходится переходить к бюрократическим вещам: смотреть за формальными характеристиками не менее внимательно, чем за личными, потому что лично уже невозможно всех знать. Здесь возникает большое противоречие. С ним сталкивается Гештальт-сообщество во всём мире.

Мне кажется, сейчас происходит второй такой кризис. Первый был американским кризисом духа анархии, абсолютной анархии. В 1970-е годы не существовало никаких стандартов, определяющих, кто является Гештальт-терапевтом, а кто нет. Человек мог зайти на семинар, пробыть там один день, решить, что уже всё может, и на следующий день объявить себя Гештальт-терапевтом.

До сих пор, если вы хотите вступить в ассоциацию, созданную позднее, — EAGT, ассоциацию по развитию Гештальт-терапии, — всё, что вам нужно, это зайти на сайт и оплатить небольшой членский взнос. В 1985 году я был на её учредительном съезде. После оплаты вы становитесь членом EAGT. При желании можно затем радостно показывать, что вы член международной организации по Гештальт-терапии, и вас будут уважительно принимать.

Это драматическим образом связано и с нашей культурой — культурой некоторой европейской периферии. Мы привыкли смотреть на Европу как на образец. Поэтому слова, сказанные по-английски и переведённые, нередко воспринимаются лучше: во-первых, потому что с переводом говорят медленнее. Люди приезжают, часто говорят вполне банальные вещи, но они европейцы — и это производит впечатление.

Я не к тому, что все европейцы плохие, и не к тому, что плохи восточные европейцы. Ничего подобного: это нормальные, хорошие люди и профессионалы. Я совершенно определённо называю своими учителями Жан-Мари Робина, Маргариту, Харма Зинкерса и других. Учителями были и те, с кого начиналась история Гештальт-терапии у нас: Томас Бондгард, Вильфрид Шлейн, Сигрид Папе — те, кто вёл первую группу. Это действительно важно.

С тех пор мы прошли большой путь: научились многое делать сами, думать самостоятельно, обнаруживать собственный опыт. Но здесь нас настигает другая особенность: мы не ценим друг друга. В лучшем случае каждый ценит себя, а то, что делает коллега или сосед, оказывается не особенно интересным. Лучше взять какого-нибудь важного авторитета. Принцип очень простой, как в сети: придумал хорошие слова, приписал их кому-нибудь — и вот уже получилось высказывание великого человека.

Мне кажется, у нас очень большой дефицит уважения друг к другу. Именно на это уважение мне хотелось бы направить лекцию: чтобы мы стали внимательнее к нему. Я хочу реабилитировать несколько понятий, ввести несколько новых и обозначить опасные механизмы, которые разрушали сообщества, пытавшиеся быть сообществами равных, — анархические сообщества в разные времена.

Основной аргумент критиков анархизма известен: ни одно анархическое сообщество не оказывалось устойчивым. Они довольно быстро разваливались и приводили к ситуации, в которой совместная жизнь становилась невозможной. Во многом это связано с тем, что механизм стремления к максимально возможной свободе при учёте свободы других — то, что относится к индивидуалистическому анархизму, — часто смешивается с другим механизмом. Я буду стараться быть максимально свободным, не ограничивая свободу других, которые также стремятся быть свободными, — это одно. Но рядом с этим действует то, что я называю эдипальным напряжением.

В Гештальт-терапии отсутствует несколько понятий, и их удобнее брать из психоанализа, как, собственно, делали и основатели Гештальт-терапии, хотя специально этого не проговаривали. Например, Гештальт-терапия беспола: мы обычно говорим о человеке вообще, но о том, что есть мужчина и женщина, два начала, бисексуальность и прочие вещи, говорится мало. Вероятно, потому, что создатели Гештальт-терапии были психоаналитиками и половая идентичность была встроена в их мышление автоматически.

Получается ложный призыв к равенству, хотя такого равенства нет. Не в том смысле, что кто-то выше, а кто-то ниже, — просто люди разные. И различий между людьми обнаруживается всё больше. Попытка их игнорировать ошибочна, так же как попытка игнорировать естественную иерархию.

Здесь важно различать естественную и искусственную иерархию. Естественная иерархия заключается в том, что люди — именно люди, поскольку животным сообществам это не свойственно, — признают своих родителей. В этом суть эдипальности, суть драмы Эдипа: он не знал, кто его отец, а если бы знал, вероятно, не стал бы его убивать.

Есть нравящаяся мне цитата Дмитрия Ерофеева: «А наши Эдипы другие: они убивают отцов и спят с матерями не потому, что не знают, кто их отец, а кто мать, а потому, что не знают, что это плохо». В этом и состоит проблема: лучше знать, что постоянное восходящее эдипальное напряжение — это плохо. Оно проявляется в том, что человек атакует любой авторитет. Появляется новость о ком-то, занимающем высокий пост, — и сразу понятно, что это отвратительный человек. Неважно, о ком речь: атакуется любой, кто оказывается наверху.

Обратная сторона — обожествление того же персонажа, находящегося сверху. Аналитические и иерархические принципы борются друг с другом, и иногда структура выстраивается удовлетворительно, а иногда драматически.

Я наблюдал это в школе Нью-Йорка, недалеко от моста Джорджа Вашингтона, где было интересно смотреть, как разворачивается игра в разных культурных сообществах. В одном из старших классов учились преимущественно подростки латиноамериканского происхождения. У них была одна цель — занять главное положение, получить власть. Проще всего занять его было, убив кого-то. Вывод, который они сделали в игре, был таким: положение наверху слишком опасно, а бесконечная череда убийств и смен власти ничего не даёт самому сообществу. Оно не становится ни сложнее, ни более пригодным для жизни.

Я не говорю, что у нас иерархия искусственная. Скорее, мы стараемся сделать её максимально естественной. Для этого существуют фильтры, не позволяющие человеку, который закончил первую ступень или ещё учится на ней, сразу становиться ведущим второй ступени. Это никак не ограничивает его свободу в другом.

Несколько учебников по Гештальт-терапии, по крайней мере один я точно знаю, были написаны участником группы, который был у меня на первой ступени. Это была вообще его первая ступень: он провёл четыре сессии и написал учебник, которым пользуются люди. И ничего страшного в этом нет. То, что написано человеком после трёх или четырёх сессий, может оказаться полезным многим людям. Возможно, он написал это лучше, чем человек, проведший тысячи сессий, потому что писательский талант и талант ведения группы — совершенно разные вещи.

Это тоже особенность, унаследованная из не слишком далёкого прошлого. До Советского Союза большинство жителей этой страны были неграмотными — это было нормой и частью политики. Грамотные читали книги, а книги были разновидностью Библии. Поэтому любая книга становилась святой, в том числе революционные руководства и другие подобные тексты. В этом смысле всё, что написано в книге, — правда. У многих это представление сохраняется до сих пор.

От него очень трудно отказаться. Критическое чтение требует специальных усилий: текст либо объявляется истинным писанием, либо ересью, которую нужно порвать, уничтожить, сжечь и никогда не читать. Но книга — это просто мнение людей, вполне конкретных людей, исходящих из собственного опыта и возможностей.

Нужно учитывать, что мы все очень разные. И ещё одну неприятную вещь: когда сообщество большое, в нём для каждого находится много неприятных людей. Кто-то кажется уродливым, кто-то живёт неправильно, у кого-то неправильные устремления. Кто-то принимает европейскую сексуальную ориентацию, кто-то её ненавидит. Кто-то неправильно учит дышать. Почти каждый тренер, наверное, думает: только я учу дышать правильно, а остальные не особенно стараются. Кто-то чрезмерно жаден, кто-то несправедлив, кто-то зануден, кто-то кажется сумасшедшим.

И вот каждый прекрасный человек оказывается в сообществе, где есть эти «уроды». Первым рождается естественное желание, когда-то обозначенное названием книги: «Уничтожим всех уродов». Конечно, мы гуманисты и уничтожать никого не будем. Мы постараемся с ними не быть, не замечать их; лучше бы их вообще не было в поле зрения. Не будем с ними договариваться и что-то обсуждать: как вообще можно с этими уродами иметь отношения? И это тоже большая проблема сообщества.

Она связана ещё с двумя важными вещами. Одна из них — естественное высокомерие всякого человека. На группе мне, кажется, не удалось толком это объяснить, может быть, сейчас получится. Сознание каждого герметично: лучше всего я знаю то, что происходит в моей психике, а о другом человеке знаю ровно столько, сколько позволяют коммуникации и связь с ним. Образно говоря, у меня здесь Эверест, а у других — холмики.

Поэтому высокомерное отношение — естественное человеческое отношение, и, думаю, в нём самом по себе нет ничего плохого. Если каждый вполне высокомерен, всё в порядке, особенно если я терпим к высокомерию другого. Он просто не знает, какой у меня Эверест, и никогда не узнает. Жаль, конечно, но так устроено.

Однако неконтролируемое высокомерие иногда играет дурную шутку. Например: кто все эти остальные, которые учатся Гештальт-терапии? Они ничего не понимают, только я всё понял. У кого же им проходить терапию — у этих убогих терапевтов, которые есть в городе? Для галочки можно, но вообще ходить к ним позорно. Нужно проходить терапию у меня. То же происходит со специализациями: кто так хорошо ведёт системную семейную терапию, как я?

Так возникают локальные культы, в которых есть высокомерный персонаж, не нуждающийся ни в ком, потому что он всё знает сам. На группы он приглашает тех, кто будет его слушать: среди убогих есть непослушные, с которыми лучше не иметь дела, и послушные, которые придут, посидят и уйдут. Ведь только он — носитель истины.

Иногда такие высокомерные персонажи встречаются друг с другом и вступают в нарциссический, обесценивающий поединок, где в ход идёт всё. После этого они, конечно, перестают общаться. Так во многих городах возникают два или три сообщества, из которых в одно нельзя заходить другому. Само по себе это не страшно, но странно: почему нельзя общаться и взаимодействовать?

Пусть будет два представителя Гештальт-терапии или десять — прекрасно. Как в своё время шутили, в Израиле Гештальт-институтов больше, чем Гештальт-терапевтов, потому что один человек — это уже два института: у него разборка с самим собой. Пусть расцветают все цветы, пусть будет больше хороших и разных цветов.

Дик Прайс, который пытался ввести термин «Гештальт-практика», был одним из сумасшедших носителей духа Гештальта. Потому что дух лучше всего замечают и несут, конечно, сумасшедшие — дух любого направления. Не то чтобы все сумасшедшие прекрасно несут этот дух, но есть такие люди, которые продвигают социальные учения, психоанализ, разные психотерапевтические направления.

Прайс обозначал основное направление так: говорил не о Гештальт-терапии, а о Гештальт-практике. Терапия — только одна из частей. Если человек понимает свою деятельность как нечто близкое к медицине, то он и ведёт себя соответственно: пытается что-то лечить. Но Гештальт-практика шире. Она обращается к страданиям, которые происходят из объединённости человеческого бытия. Объединённость бытия означает бытие, лишённое свободы, смысла, перемен, выбора и личной ответственности. Если мы не можем быть свободными, не можем делать перемены в своей жизни или, наоборот, не делать их, — это и есть важная часть проблемы.

Цель традиции Гештальт-практики, если понимать её как культурную традицию, — помочь людям стать более осведомлёнными о своих потребностях, чтобы взять на себя ответственность за их реализацию открытым и понятным и самому человеку, и другим способом. То есть знать о своих потребностях самому и обозначать их другим, чтобы другие тоже могли ориентироваться в том, какие потребности я пытаюсь реализовать.

Если обратиться к потребностям, которые собирают людей в сообщества, можно вспомнить Илью Машкальца и его книгу «Глубокая простота». Он обозначал несколько вещей, которые сообщество должно обеспечивать человеку. Одна из них — идентичность, определённость. В нашем сообществе мы стараемся эту идентичность как-то обозначить, зафиксировать, поддерживать. Для этого существует список членов сообщества, общие правила подготовки и вступления. Сегодня с утра вопрос идентичности, например, решался посредством аттестации. Важно и дальше развивать это направление: подтверждать и поддерживать идентичность, место человека в сообществе.

Второй важный пункт, который собирает людей в сообщество и группы, — контроль. Потребность в контроле понимается не как желание контролировать других, а как потребность каждого быть под контролем. Мы нуждаемся в том, чтобы люди как-то помогали нам проверять: насколько я в своём уме, понятно ли окружающим то, что я делаю и говорю, можем ли мы продвинуться дальше. Эта задача у нас есть. Когда-то она была выражена хорошим тезисом: «Давайте присматривать друг за другом». Это важный тезис. Но о контроле нужно ещё подумать: каков его уровень, кто контролирует и что именно. Как только контроль становится чрезмерным, силы духа Гештальта уменьшаются. Контроль, кажется, не очень относится к духу Гештальта; скорее речь идёт о распознавании, а не о контроле.

Наконец, ещё один важный пункт у Машкальца — эмоциональный обмен: вместе чему-то радоваться, чего-то пугаться, говорить: «Ой, а вы слышали?» Сюда же относятся слухи, сплетни и прочее. В этом смысле профессиональное психотерапевтическое сообщество ужасно. Через супервизионные и терапевтические группы, индивидуальную терапию клиентов мы знаем друг о друге, часто не будучи друзьями, больше, чем друзья. Это создаёт очень тяжёлый фон.

Так бывает и здесь, на конференции: я, например, человека не знаю, а он уже знает про меня многое — или про других людей. Возникает огромный разрыв. Кто-то о ком-то знает одно, кто-то — другое, и непонятно, как с этим быть. Это сильно тормозит коммуникацию в сообществе. Когда собирается профессиональная группа достаточно высокого уровня, блоки, мешающие говорить об отношениях, могут быть настолько глубокими, что люди сидят, молчат, произносят неважные слова, а потом сердятся: взаимное сопротивление слишком велико.

Либо приходится слишком близко оказываться друг к другу, либо соблюдать приличия и обходиться великой находкой англосаксонской цивилизации — лицемерием, благодаря которому жить с людьми становится как-то приятнее. Люди улыбаются друг другу, здороваются, спрашивают, как дела, говорят всякие незначительные слова, а потом пишут бумаги друг на друга. Не знаю, но лицемерие позволяет создавать более приятную обстановку. Может быть, нам стоит ввести какой-нибудь принцип лицемерия: улыбаться и поддерживать друг друга при любых условиях. А то Гештальтистов часто обвиняют в том, что они сразу говорят что-нибудь неприятное: «А я слышал, что у тебя болезнь-то такая-то». Как с этим быть — не знаю.

Дальше — о сложностях Гештальт-терапевтического сообщества. Оно многочисленное, и старые идолы, которым молились, уже не работают. Сейчас обсуждали, нельзя ли придумать какую-то процедуру, чтобы призвать дух великого Гештальта. Коллеги рекомендовали мне прочитать Гештальт-молитву и попросить зал прочитать её тоже — тогда, может быть, дух снизойдёт. Не снизойдёт. Потому что те формулы, которые были вначале, стали банальностями и относятся к любой другой психотерапии. Идеи поля, процесса и так далее перестали быть специфическими.

Кроме того, постоянно нарастающее количество информационных возможностей вырабатывает у людей очень надёжный щит против случайно прилетающей информации. Люди оставляют только то, что им действительно полезно для жизни, а общие сведения услышали — и всё пролетело мимо.

Ляля Кроль ввёл тренинг «Власть, деньги, любовь» как описание основных мотиваторов, которые двигают человеком. Я был с ним не совсем согласен, потому что есть ещё один важный мотиватор — слава. И я хотел бы немного реабилитировать термин «тщеславие». Многие из нас хотят славы, и это нормально. Терапевтическая работа, с одной стороны, даёт небольшую славу — не такую, как слава блогера. Хотя сейчас многие психотерапевты двинулись в блогеры именно за этой славой. Но терапевтическая слава другая: личная, надёжная.

Для многих людей, особенно сейчас, в психотерапевтической работе мотивирующим оказывается не вопрос денег. Власть здесь тоже плохой мотиватор: в Гештальт-терапии она слишком очевидно двусторонняя, за счёт диалогичности. Деньги же для многих важны, но это сложная ситуация. В результате ошибочных действий с чувством зависти происходили революции, когда вместо того, чтобы все становились богатыми, важно было отобрать богатство; не построить каждому дворец, а разрушить дворец, чтобы все стали равномерно нищими. Так работала зависть, и этот путь оказался вполне успешным: люди действительно в основном обнищали.

Когда появляется возможность выбраться из нищеты, деньги становятся важным показателем. Но часто мы вовлекаем в психотерапевтическую работу людей снижением цен, хотя им, может быть, не нужно тратить деньги на психотерапию. Им нужно покупать более качественную пищу с витаминами, лучше одеваться, повышать свой культурный уровень, сначала продвигаться к среднему уровню достатка, а уже потом заниматься психотерапевтической деятельностью. Такое, в кавычках, помогающее поведение с очень сильным снижением цены неадекватно. Оно портит и самих людей, и групповую работу: она становится посредственной за низкую цену, а это дискредитирует метод.

Поэтому важно понимать и ориентироваться на определённые стандарты. Психотерапевтическое направление — это, скорее, определённое культурное направление. Раздавать билеты на балет или в театр просто бомжам нет смысла не потому, что бомжи плохие люди, а потому, что для этого нужен другой культурный уровень.

Сейчас появляется интересная возможность: психотерапевтический час становится твёрдой монетой. Есть Skype, многие работают по Skype с разными странами, и постепенно вырабатывается определённая стоимость терапевтического часа внимания во всём мире. Русскоязычный терапевтический час в разных странах стоит от стольких-то до стольких-то. Это важная новая валюта, которая есть у каждого в кармане — в виде его жизни, которую он может продавать. Сколько стоит час вашей жизни? На это стоит ориентироваться. Это нормальный вопрос, о котором стоит думать и говорить.

Любовь — большая ловушка. Очень часто любовь путается, например, с проективной идентификацией. Тогда я, как терапевт, через любовь к клиенту делаю из него человека, который реализует определённый психологический или психиатрический диагноз и ведёт себя тем или иным образом. Это сложная вещь. Но, с другой стороны, без любви вообще невозможно никакое взаимодействие. Вопрос о любви в психотерапии для меня сейчас, пожалуй, самый мутный и сложный.

Итак, есть власть, деньги, любовь, но и славу не стоит сбрасывать со счетов. Слава — это и то, что называется «прославиться». Кто-то прославился одним, кто-то другим. Кто-то из психотерапевтов или ведущих групп прославился жадностью, кто-то — алкоголизацией: профессиональная болезнь психотерапевтов во всём мире, что вы хотите. Посмотрите фильмы о психотерапевтах. Прославиться можно многими вещами.

А чем можно позитивно прославиться в Гештальт-терапии? Чем-то, что соответствовало бы духу Гештальта? Может быть, свободой коммуникации, свободой суждений, пониманием своей границы и границ возможностей. Не знаю. Для меня это скорее вопрос. На этом вопросе я, наверное, и завершу лекцию: чем прославиться в Гештальт-терапии?