Что такое психотерапия

Доброе утро всем. Меня зовут Сидорова Татьяна. Моя лекция в каком-то смысле продолжает прекрасную вчерашнюю лекцию Димы. Я еще раз хочу поблагодарить тебя: она ответила на многие мои вопросы, и мне теперь гораздо легче говорить о том, о чем я собираюсь говорить. Ты уже начал серьезный и понятный разговор о таком околотеоретическом моменте: что такое гештальт-терапия и какие в ней существуют направления.

Моя лекция пройдет в два приема: сегодня и в первый день следующей трехдневки. В этом есть и хорошее, и плохое. С одной стороны, у вас будет время подумать и осмыслить то, о чем я буду рассказывать. С другой — будет прекрасная возможность что-то подзабыть. Но в следующий раз мы начнем с того, что вспомним сегодняшнюю встречу.

Лекция посвящена очень общему вопросу, который, как вы увидите, на самом деле вполне конкретен: что такое психотерапия? Чем эта деятельность отличается от всех других? Как она устроена и что вообще делает ее возможной?

Для меня это очень важный вопрос. Помимо большой частной практики я много супервизирую, веду супервизорские группы, много работаю с обучающимися терапевтами. И один из главных вопросов молодых терапевтов — чем мы вообще занимаемся? Что такое помощь в терапии? Чем терапия отличается от обычной жизни? Почему то, что возможно в терапии, часто невозможно в жизни? Почему бывает, что клиенты долго ходят на терапию, а в их жизни ничего не происходит? А в других случаях достаточно небольшого количества встреч, и люди рассказывают о каких-то феерических изменениях? Что такое поддержка, что такое фрустрация?

Наверное, самый главный вопрос — это терапевтические границы и то, зачем они нужны. И еще один важный вопрос: что такое этические нормы и зачем они нужны. Я надеюсь, что сегодняшний и следующий разговор помогут ответить на вопросы о том, что такое терапия, чем она отличается от жизни, что такое терапевтические границы и в чем смысл этических правил.

Мне важно не просто инъективно сказать: это можно, это нельзя, — а логично подвести вас к пониманию того, зачем нужны границы, как они работают и какой в них смысл. Конечно, вы все знаете, что существуют правила, сеттинг, разные варианты сеттинга. Вы также знаете, что в любом психотерапевтическом сообществе эти правила и границы нарушаются и к ним можно относиться по-разному. Но вопрос о границах и этических нормах принципиален.

Нам будет непросто, потому что материал во многом теоретический. Мне точно непросто. Он построен очень логично, поэтому я буду иногда смотреть в конспект, чтобы не потерять ход мысли: если выпадает одно звено, все рассыпается.

Чтобы разобраться с вопросом о том, что такое психотерапия, нам нужно ввести несколько понятий. Общее для всех видов психологической помощи — это предмет исследования, то есть психика. Дима вчера прекрасно рассказал о том, как можно смотреть на взаимодействие и как оно рассматривается в гештальт-подходе.

Понятно, что единицей анализа в гештальт-подходе является взаимодействие: организм взаимодействует с чем-то или с кем-то. Это пара «субъект — объект». Мы можем больше смотреть на устройство субъекта, который, например, поглощает яблоко; можем смотреть на то, как Self рождается в контакте с другими, как оно предъявляет себя в этом контакте, как встречаются два Self. Мы можем смотреть на то, как на Self влияет поле — многообразие других Self и факторов, с которыми каждый из нас сталкивается в каждый момент времени.

Но какой бы взгляд на Self и его взаимодействие мы ни выбирали, мы все равно имеем дело с человеком, то есть с психикой. Я буду говорить о том, как сам факт наличия психики и ее устройство влияют на любую форму взаимодействия.

Итак, общее для всех видов психологической помощи, для всех подходов внутри гештальта и за его границами — это психика как предмет исследования. Что значит иметь дело с психикой? Прежде всего, это значит иметь дело с ее уникальностью и субъективностью. Нет ни одной психики, похожей на другую. Нет ни одной психики, которая сформировалась бы в точно таких же условиях, как другая.

Вы знаете, что даже дети, выросшие в одной семье, живут, чувствуют себя и развиваются совершенно по-разному. Даже близнецы, выросшие в одной семье, чувствуют по-разному и оказываются разными личностями. Эта глубокая субъективность каждой психики — чрезвычайно важный фактор. Никто из нас не воспринимает мир точно так же, как другой. Для меня всегда удивительно, что мы вообще можем понимать друг друга. О том, как это понимание устроено, я тоже немного скажу.

Второе: имея дело с психикой, мы имеем дело с фактом ее развития. Та психика, которая сегодня есть у каждого из нас, не дана нам от рождения. Это результат долгого развития. Она могла бы стать другой, живи мы в иных условиях, в другой семье, общайся мы с другими людьми. Психика очень зависит от того, какие у нас контакты и где мы выросли.

Кроме того, мы всегда имеем дело со следами времени в психике. Эти следы переплетаются с текущим опытом. Можно сказать, что каждая индивидуальная психика — это некоторый рисунок следов фрустрации и попыток с ней справиться. Следы времени — это следы страданий и удовольствий, которые остались в нас в процессе онтогенеза.

Следующее понятие — психическое. Что вообще значит «психическое»? Психическое означает отраженное. Психика — это своего рода мембрана между внешним миром, миром предметов, и внутренним, телесным миром. Наш мозг запоминает все, что регистрирует.

Эта мембрана выполняет интересную функцию: она фильтрует стимулы — и внешние, и внутренние. Одни стимулы, которые мозг воспринимает, становятся осознанными и воспринятыми: внутри нас возникает некоторый образ. Другие оказываются воспринятыми, но неосознанными; из них потом формируется бессознательное. Третьи могут быть невоспринятыми, но все равно оставляющими след.

То, что отразилось в третичной коре, становится образом: например, мы увидели рога. К этому присоединяется эмоциональное отношение: «О, рога классные, они мне нравятся». И присоединяется слово «рога», которым я это называю. Слово обозначает образ вместе с моим аффективным восприятием.

С физическим объектом я могу как-то оперировать, но мои возможности ограничены: такие большие рога я не утащу с собой, да и незачем мне это делать. Но я могу описывать эти рога, рассказывать о них, помнить о них потом. Образ, репрезентация, позволяет мне свободно обращаться внутри себя с тем, что я восприняла. Эти рога становятся моим внутренним объектом.

Итак, репрезентация — это перцепция, то есть восприятие, плюс аффективное отношение и плюс слово, которым я это назвала. Если вспомнить, что психика развивается, то мы не рождаемся со способностью формировать такую репрезентацию. Сначала в онтогенезе мы учимся собирать перцепцию. Младенец до определенного возраста, примерно до трех месяцев, не имеет собранной перцепции, целостного образа.

Затем мы учимся различать свой аффективный отклик и соединять его с перцепцией. И уже потом, не раньше трех лет, учимся соединять перцепцию, аффект и слово. Нам нужно пройти большой и важный путь психического развития — от нуля до пяти лет, — чтобы внутри нас смогло сформироваться такое привычное для взрослого явление, как репрезентация.

Психика — это продукт и необходимость процесса развития цивилизации и культуры. Это не просто исторический экскурс, а важный тезис. Людям потребовалось сокращать усилия по обустройству обычной жизни, накапливать и передавать знания. Не таскать за собой все время рога или огромные камни, не учиться в каждом новом поколении заново двигать камни, рыть пещеры и так далее.

Цивилизация — это материальная часть исторического развития общества. Чтобы не начинать обучение с нуля в каждом поколении, понадобилось передавать знания. Появилось знаковое обозначение объектов. Слово — это знак. Из необходимости сокращать усилия и передавать знания возникла возможность обозначать стакан словом «стакан». Тогда можно сказать: «Возьми стакан», — а не показывать это всем телом, проходя весь путь до предмета.

Появилась речь, состоящая из слов, каждое из которых имеет смысл и обозначает объекты: стакан, рога, стол. Людям также понадобилось усовершенствовать коммуникацию между собой. Появились слова, обозначающие состояния отношений и переживания.

Вы знаете, как дети передают свое состояние. Они могут подбежать и теребить взрослого, кричать, плакать, возиться — как-то показывать, что с ними происходит. И мама должна понять или угадать, что именно с ребенком. Чем меньше ребенок, тем больше приходится угадывать; чем он старше, тем больше можно понимать его коммуникацию.

Слово помогает назвать то, что ребенок показывает, и сообщить матери о своем состоянии. В процессе эволюции и совместной деятельности людям стало нужно не только показывать, что с ними, но и рассказывать об этом. Если появляется слово для состояния, оно становится разделенным. Аффект при этом как-то снижается.

Слово — это универсальный контейнер для аффективной реакции. Когда со мной что-то происходит, это прежде всего вызывает много беспокойства: что это со мной такое? Если я называю происходящее, внутри сразу появляется какая-то ясность. Поэтому способность выражать словами свои аффективные состояния — огромное достижение человечества.

Следующее основание для развития психики связано с тем, что людям понадобилось как-то обходиться с телесностью и ее потребностями, чтобы существовать в культурном мире. Из этого возникло самосознание: осознавание себя как существующего здесь, в мире, отдельного от других, похожих на меня, но не таких же, как я.

Самосознание стало для человечества и наградой, и проклятием. Человек осознал свою отделенность от других и свою конечность во времени. С этого момента начался взрыв цивилизации и культуры, идущий от наскальных рисунков. Осознав раздельность и конечность, человечество столкнулось с глобальной задачей, которая до сих пор не решена: как обходиться с разрывом между жизнью и смертью, между разделенностью моего тела и тела другого человека.

Для взрослого второй вопрос может казаться не таким важным. Но любой взрослый начинается с младенца. Поэтому вопрос о том, как пережить паузу между присутствием и отсутствием другого тела, от которого я витально завишу, так же важен, как для взрослого вопрос о собственной конечности: как ее пережить, что с ней делать и как к ней отнестись.

Вернемся к телесности. В процессе социализации и развития культуры людям понадобилось как-то обходиться с телесностью и ее потребностями. Телесность — первое, с чем встречается человек при рождении, и она имеет важнейшее значение для выживания. Мы все знаем, что такое витальные потребности. Если с телом все в порядке, то и аффект в порядке: мы живем, можем быть спокойны, отдыхать.

Устранить телесность и ее потребности невозможно. Но люди столкнулись с простой вещью: совместное проживание и усложнение связей между людьми сделали невозможным свободное проявление телесности — такое, как в животном мире или в ситуации, когда никто ни от кого не зависит. Речь идет о теле, его функциях, назывании органов и телесных процессов, об отправлении этих процессов и функций.

Как только возникает социальная организация, появляется культурный запрет. Телесные проявления начинают регламентироваться культурными нормами. Совместное существование формирует запрет на прямое обращение с органами и их функциями.

Принцип удовольствия, в соответствии с которым живет животный мир и ранняя психика маленького ребенка, когда «хочу» равно «могу», равно «имею право» и все это прямо сейчас, сменяется принципом реальности. Теперь «могу» и «хочу» соотносятся с правилами и желаниями других людей.

С этим нужно было как-то обходиться: с одной стороны, телесность должна быть окультурена, а с другой — не отринута и не отвергнута. Означивание одного через другое помогает снизить возбуждение, связанное с телесной потребностью. До знака туалета нужно дойти или добежать. Прежде чем заняться с кем-то сексом, нужно познакомиться, поговорить, соблюсти ритуалы, в конце концов — жениться. Пока я все это делаю, мое возбуждение регулируется словами, которые я говорю наружу и внутри себя. Сам факт означивания становится мощным фактором регуляции нашего природного возбуждения.

Однако вся телесная база, на которой дальше вырастают знаки, а затем символы и метафоры, никуда не девается. Не исчезают и наши первичные телесные импульсы. У каждого есть глубоко субъективная история обращения с этими импульсами, телесностью и потребностями, а также индивидуальная история формирования систем знаков, в которых одно указывает на другое. У кого-то цепочка означиваний огромна, а кто-то говорит прямо: «Иду срать», — или без большой задержки занимается сексом.

Функция психики — создавать максимально длинные цепочки ассоциаций. Чем длиннее эта цепочка, тем лучше наша способность регулировать возбуждение. Когда мы называем телесные органы, функции, импульсы и потребности другими, менее эмоционально заряженными словами, мы начинаем иметь дело уже не с самими потребностями, не с их непосредственной импульсивностью и аффективностью, а с их знаками. Эти знаки гораздо менее аффективно заряжены. Тогда мы можем говорить обо всем, а не только переживать и реагировать.

Но у каждого человека эта цепочка ассоциаций и путь к первоначальному импульсу имеют свою длину и свое качество. Там, где начинается формирование означивания, одновременно появляется то, что называют бессознательным или неосознаваемым. Это зона, где хранится память и к которой мы обращаемся всякий раз, чувствуя какой-то импульс. В бессознательном лежат первичные значения, первичное знание о потребностях и импульсах.

Содержание бессознательного — это истории удовлетворений и фрустраций, рассказанные на самом примитивном младенческом языке. У каждого из нас есть память о том, как нас кормили, приучали к горшку, социализировали, учили и что мы при этом переживали. Для всего, что происходило с нами условно до трех лет, у нас нет слов, но память об этом есть. Она заключена не в словах, а в цепочках аффективных реакций.

Мы помним цепочки аффектов, связанные с удовлетворением или неудовлетворением потребностей в еде, тепле, привязанности, отправлении естественных надобностей. У каждого есть собственная история ранних фрустраций и ранних удовольствий. Она абсолютно субъективна и у всех разная, но она существует. Мы помним, что с нами делалось и чего с нами не делали.

Когда вы или ваши клиенты рассказываете о привычном, типичном, паттернном поведении и говорят: «Я не знаю, почему я это делаю. Это со мной происходит. Я по-другому не могу. Я понимаю, что так не надо, но делаю. Или понимаю, что надо именно так, а делаю по-другому», — в этом есть намек на то, что какая-то цепочка, ведущая к удовлетворению потребности, находится очень близко к поверхности осознавания. Она не ушла настолько глубоко, чтобы о ней можно было сознательно забыть.

Все, что тогда не закончилось, что произошло не так, как хотелось бы, не так, как «я хочу, могу и прямо сейчас», — помнится. И всякий раз, когда внешняя ситуация какими-то ассоциациями, даже невычленимыми, начинает напоминать то, что было тогда, этот паттерн раскрывается и снова разворачивается. При этом паттерн почти невозможно выразить словами.

Наши сознательные потребности и запросы — это зашифрованные сообщения о чем-то запретном, невозможном, неоккультуренном, неприемлемом внутри социума. Одновременно это сообщения и истории более или менее удачных способов удовлетворения потребностей, рассказанные не на языке слов, а на языке телесных и эмоциональных импульсов.

Поэтому, господа терапевты, не относитесь слишком буквально к тому, о чем говорят клиенты. У нас нет другого языка, кроме языка знаков. Мы никогда не имеем дела с тем, что есть на самом деле. О чем бы клиент ни говорил, он говорит о чем-то другом — о чем-то погруженном ниже уровня его осознанности. Только по косвенным признакам можно обнаружить, о чем идет речь.

Один из таких признаков — глаголы. Слушайте, что человек говорит на языке действий. Кто-то кому-то что-то делает — это матрица, метасюжет. А кто именно кому и что делает — в этой истории скорее статисты. Бессознательное запоминает структуру удовлетворения или структуру фрустрации, а структура выражается глаголами: кто-то кому-то что-то делает.

Почему именно глаголы? Как младенец понимает, что происходит с ним и вообще в мире? Мать называет его состояния и движения, но первое, что делает младенец, — шевелится, двигается. Первый язык маленького ребенка — язык движений. Он к чему-то тянется, как-то себя проявляет. Его удовлетворение заключается в способности матери подхватить это движение, распознать и продолжить, завершить: помочь ему развернуться и реализоваться.

Это первый тип контакта любого человеческого существа с внешним миром — движение к нему. Когда мать помогает этому движению, узнает его, она одновременно что-то говорит, но главное — поддерживает движение. Первыми означиваются, называются и обретают смысл двигательные импульсы младенца. Это самое первое и важное, что мы запоминаем.

Мы узнаем телом движение «к»: тянемся, и наша рука встречает руку матери. Мы узнаем, что это значит «соединить». Так же мы узнаем движение «от» — «разъединить». «К» и «от» — это движения, а дальше они описываются глаголами. Поэтому слушайте глаголы: в них человек рассказывает о том, что происходит прямо сейчас.