Базовые навыки психотерапевта

Перед началом семинара участники обсудили технические вопросы: настройку звука и изображения, режим «вид докладчика», возможность трансляции в Facebook и записи встречи. Договорились, что при возможных фрагментах практической работы запись должна вестись только с согласия участников. Чтобы не было помех по звуку, тем, кто не говорит, лучше выключать микрофоны.

Леонид отметил, что семинар собирает очень разных людей: здесь есть представители МКИ, Санкт-Петербургского гештальт-института, других направлений и специалисты, пришедшие через профессиональные сообщества. В рамках этой встречи Борис Новодежкин будет представлен прежде всего как гештальтерапевт, хотя предполагается также затронуть соотношение разных психотерапевтических направлений.

Леонид напомнил, что в 1990 году Борис был на гештальт-интенсиве Томаса Бумгарда, когда о гештальте в России еще почти никто не знал. Семинар задуман как теоретический, но его содержание должно оставаться понятным и не слишком скучным для людей с разным профессиональным опытом.

Все теоретические семинары проводятся бесплатно. При этом организаторы собирают добровольные спонсорские взносы на поддержку сайта, подготовку сборников и другие связанные с этим расходы.

Размышляя о движении психотерапии в сторону науки, Леонид предложил рассматривать сам теоретический семинар как социальный феномен, который уже приближает нас к научному формату. Если двигаться в этом направлении, нужно фиксировать психотерапевтические феномены, с которыми мы сталкиваемся. Это можно делать в лабораторном ключе — например, через упражнения или демонстрационную работу Бориса. Такой формат важен прежде всего как фиксация сырого материала.

Дальше этот сырой материал должен обрабатываться: переводиться в текст, редактироваться и помещаться в рамку теоретического осмысления и анализа феноменов. Именно это, по мысли Леонида, и составляет движение от феноменологии к теории, а затем — к науке. Следующий шаг — публикация материалов в журналах и их научное обсуждение. Журналы и книги уже существуют, то есть все элементы, необходимые для становления психотерапевтической теории как науки, де-факто есть.

В сегодняшней встрече, помимо практики и действия, которое будет происходить благодаря Борису Новодежкину, важна и рефлексия — попытка осмыслить происходящее. Леонид берёт на себя задачу в определённые моменты включаться в процесс с теоретическим анализом; возможно, это будут делать и другие участники. С одной стороны, здесь будет представлена феноменология, а с другой — она будет осмысляться в рациональном ключе. В этом Леонид видит особенность теоретического семинара и движения в направлении науки.

Борис Новодежкин представился. В 1977–1982 годах он учился на факультете психологии МГУ; деканом тогда был Алексей Николаевич Леонтьев, а Дмитрий Леонтьев — его однокурсник. Среди людей, у которых ему посчастливилось учиться, он назвал Курта Эрнестовича Фабри и Даниила Борисовича Эльконина. У него сохранились автографы многих интересных людей, в том числе Карла Роджерса.

Практическая работа Бориса началась в 1986 году, когда он работал психологом на заводе. Тогда же он начал вести видеотренинг делового общения на базе бывшей Высшей комсомольской школы. В то время всё только начиналось, существовало всего несколько центров, в которых развивалась подобная работа.

В конце 1980-х Борис познакомился с Генрихом Вернером, который был связан с приходом гештальтерапии в Россию, и пригласил его провести семинар в тогдашнем Советском Союзе. С 1990 года Борис начал ездить в Германию и участвовал в двенадцатидневном гештальт-интенсиве Томаса Бумгарда, директора Франкфуртского гештальт-института. Он считает себя одним из тех, кто привозил и развивал гештальт в России.

Он вспомнил гамбургскую школу, множество заметных фигур гештальтерапии, а также первую гештальт-конференцию, которую они провели вместе с Даниилом Хломовым. Затем был создан гештальт-институт, позднее Борис работал в Московском гештальт-институте, ездил в Германию, а после возвращения вышел из института. В своё время он был первым сертифицированным преподавателем гештальтерапии: Томас Бумгард выдал ему соответствующий документ, и фактически у Бориса существовал немецкий филиал.

В середине 1990-х Борис организовал первые семинары по Хеллингеру. Вольфгрумке, СВЮ и Урсула Ханнер рассказывали ему об этом подходе, когда в России о нём почти никто не знал. Он пригласил их, они провели первый семинар по расстановкам. Позже Хеллингер передавал для него кассеты через Альбину Алексеевну, и дальше это направление стало широко развиваться.

Сейчас Борис в основном работает онлайн. Он отметил, что даже в Zoom не всегда знает все технические тонкости, потому что обычно работает с модераторами. По его мнению, при ведении группы обязательно нужен человек, который берёт на себя техническую поддержку.

В 2007 году Борис начал работать по Skype, а в 2010 году провёл первую психодинамическую группу на базе бета-версии видеоконференций Skype. Он считает, что это была первая такая группа в Рунете и, вероятно, во всём мировом интернете. В 2013 году он начал вести авторские мастерские, разработал формат мини-интенсива в Skype, продолжал вести динамические группы, а примерно в 2015 году вместе с коллегами создал Институт психотерапии онлайн.

Переходя к сути семинара, Борис сказал, что привык к формату мастер-класса и не считает себя большим теоретиком. Однако в целостном взаимодействии всегда возникает встречное движение: от другого человека идёт некоторый посыл, и в ответ ты по-своему вовлекаешься и разворачиваешься.

Возвращаясь к гештальту, Борис подчеркнул, что Перлз не первым открыл принцип, согласно которому целое не равно сумме составляющих его частей. Это похоже на упрощённое высказывание, будто Эйнштейн первым сказал, что всё относительно. У Эйнштейна были конкретные научные формулы, позднее проверенные экспериментально — например, в опытах с самолётами и сверхточными часами.

Психотерапию нельзя полностью превратить в экспериментальную науку, хотя в психологии, несомненно, есть экспериментальная часть; без неё психологию вообще не признали бы наукой. Но если говорить о гуманитарных науках, например об истории, возникает вопрос: какой там возможен эксперимент? Мы находимся в достаточно зыбкой области, поэтому теория нужна не для того, чтобы люди грузились и думали: «Ой, я еще этого не могу, этого не могу».

Когда Борис вернулся из Германии в 1990 году, ему сказали: «Ну ты поучился, теперь учи». Он задумался, как сможет учить, потому что увидел колоссальные проблемы. Он напомнил различие Выготского между научными и житейскими понятиями: сначала встречаешь мудрёное определение, лезешь в словарь и не понимаешь, о чём речь, а потом видишь это в жизни и говоришь: «Так вот же оно».

Особенно трудно передавать действия и взаимодействия. В гештальтерапии могут сказать: «А, ретрофлексия — вот оно», но не существует интроекции без ретрофлексии: интроекция разворачивается в ретрофлексию, потом в проекцию, и всё это — живой процесс. Борис находится в области практики, но, занимаясь ею, тоже что-то для себя структурирует. Каждый практик делает находки и видит, как раз за разом повторяется один и тот же механизм.

Например, на уровне обыденного сознания известно: если человек постоянно извиняется, его начинают обвинять. Борис задумался, почему это происходит. Когда перед ним кто-то извиняется на пустом месте, это действительно раздражает: человек как будто обвиняет его в том, что тот его обвиняет, «за него его женит», а потом приходится доказывать, что ты не верблюд. Это ясная вещь, существующая почти как закон. Её можно описать, передать и написать о ней, но трудно проверить экспериментальным путём, как и многое в человеческом взаимодействии.

Недавно Борис написал, что в Facebook не бывает личных границ, бывают только межличностные. Вадим Петровский ответил, что так же нет никакой зоны ближайшего развития вообще: у ребёнка с каждым другим учителем она будет другой, потому что это тоже некоторое взаимодействие.

Когда Бориса спрашивают, гештальтерапевт он или кто, он не может назвать себя даже интегративным терапевтом: ему не нравится слово «интегративный». Эклектика — это попытка слепить то, что не слепляется, а интеграция — объединение того, что хорошо объединяется. Но человек изначально целостен, поэтому интегрировать там ничего не надо. Мы просто рассматриваем его под разными углами: физик — под своим, химик — под своим, психолог — под своим, представители разных направлений психотерапии — каждый под своим. Изначально это всё едино.

Однако процесс познания устроен так, что мы расчленяем, затем объединяем на более высоком уровне, потом снова расчленяем. Базой для Бориса остаётся диалектика. Самая большая беда, по его мнению, — линейное мышление. Человек — самое парадоксальное, что есть в мире и в человеческой психологии; мыслить человека вне парадоксов и работать с ним без их учёта невозможно.

Иногда это выделяют как некоторую технику, но Борис против техник. Техника работает один раз — когда используется впервые и интересна. Техники возникают в ситуации неопределённости, в которую попадает психотерапевт, так же как и клиент. При встрече с новым мы всегда оказываемся в неопределённости, иначе будем бесконечно повторять одно и то же.

Если психотерапевт не сделал для себя открытия, не пережил инсайта, у клиента тоже не будет ни открытия, ни инсайта. Будет имитация: один имитирует психотерапию с помощью техник, другой — какие-то осознавания. Задним числом это можно описать и разложить — это та самая феноменология, о которой говорил Леонид. В процессе обучения такие вещи важны.

Стремление снизить тревожность, усиленную страхом, часто приводит к тому, что человек пытается заткнуть её какой-нибудь техникой. Борис не стал вдаваться в терминологические тонкости, тревога это или страх: разные исследователи понимают это по-разному, а для него здесь многое едино. В гештальте на заре его появления человека спрашивали: «Что ты сейчас чувствуешь?» Сам по себе вопрос неплохой, но иногда он вообще никуда не ведёт. Можно спросить: «Что ты сейчас чувствуешь? Как ты это делаешь? Зачем тебе это надо?» — и такой последовательностью вопросов ввести в транс кого угодно. Но это снижает тревогу.

Самая большая опасность, как ему кажется, — не вгонять себя в комплексы. Перлз, который скептически относился к теоретизированию и называл его bullshit, при этом имел свою теорию. Важна эвристичность: новый взгляд, интересная идея, которая помогает двигаться дальше.

С направлениями психотерапии связан нехороший момент: они превращаются в продающие бренды. Получается, что одно лучше лечить одним методом, другое — другим. Но все психотерапевты, создававшие направления, не были настолько глупыми, чтобы Фрейд только анализировал, а Ассаджоли только синтезировал. Всё находится в некотором пересечении. Есть деление на направления, на симптоматику и тематику: девиантное поведение, постстрессовые состояния, зависимости, работа с детьми и подростками. И каждое направление может быть приложено к той или иной симптоматике.

Для Бориса важнее формат: индивидуальная терапия, работа с парой и групповая работа. Это три разных формата, с самого начала задающих рамки и определяющих многое в работе, так же как многое определяет оплата. Работа с парой или семьёй занимает промежуточное положение, но очевидно, что это не группа из хотя бы семи плюс-минус двух человек.

Базовой для себя Борис считает гуманистическую психотерапию. Гуманистическая психология, Абрахам Маслоу и гуманистическая психотерапия кажутся чем-то хорошим и светлым, но размытым и не вполне понятным. Например, не всегда ясно, относить ли гештальтерапию к гуманистической психотерапии.

Есть медицина нормированной модели, идущая из психиатрии, от Фрейда, где работают с неврозами, нарушениями и так далее. Есть патология и норма, причём норма понимается как нечто усреднённое: берётся кривая Гаусса, отрезаются края — и получается норма, а по бокам остаются патологии. Тогда можно измерять эффективность.

Но есть развивающая гуманистическая психология. Главное, что сделал Маслоу, — ввёл понятие развития: была шкала «минус — ноль», а он ввёл «плюс». Как говорят и о Фрейде, он не открыл бессознательное, а сделал его предметом научного исследования. В советское время в Тбилиси прошла конференция по бессознательному, вышел потрясающий трёхтомник с очень корректно поставленными экспериментами по его изучению.

Когда мы говорим о развитии, мы не можем его стандартизировать, потому что вариантов свободы бесконечное множество. Вопрос о том, кто гениальнее — Бах или Леонардо да Винчи, — бессмысленен. Но для лечения гуманистический подход тоже оказывается более эффективным: плох тот солдат, который не мечтает стать генералом. Если выставлять норму как главную границу, мы всё время будем в неё упираться. Если же закладывать развитие, быстрее перешагиваем и порог нормы.

Но мыслить в понятиях развития крайне трудно. Когда человека спрашивают, чего он хочет, он может часами рассказывать, чего не хочет. Это мотивация достижения и мотивация избегания; про избегание говорить проще, чем про достижение. Борис вспоминает золотую рыбку, которая спрашивает, чего вы хотите, чтобы потом не оказалось, как в анекдоте: «А что, можно было?»

Житейское сознание, когда входит в область психологии, рубится именно там, где речь идёт о нелинейности и развитии. В гештальтерапии для Бориса базовым стало то, из-за чего он в своё время ушёл из группы Робина. Позднее о нём написали, будто он, уйдя из группы Робина, отрицал необходимость теории в обучении гештальтерапевта. Борис тогда думал: кто-то из них сошёл с ума.

На самом деле история была другой. Борис подошёл к Робину, они говорили о кривой контакта, и он спросил про impasse, работу с полярностями, имплозию и эксплозию. Робин поморщился и сказал: «Это всё уже устарело». Потом в книге «Гештальтерапия» он не слишком приятно отзывался о Перлзе, говорил, что тот не был великим мыслителем. Для Бориса это подтвердило правильность собственного выбора.

Робин хотел ввести гештальтерапию в медицинскую страховку и, как казалось Борису, позиционировал себя как заново открывателя Гудмана. При этом Гудман вообще не практиковал, он был теоретиком, в отличие от Перлза.

Борису важно, чтобы люди, которые у него учатся, не попадали в комплексы. Когда он понял, что является гештальтерапевтом и был очарован гештальтерапией, ему хотелось переводить на ксероксе книги Миши Папуша и Уинрайта. Там была фраза, которую автор говорил своим студентам: «Вы уже всё знаете, только ещё не знаете, что уже всё знаете».

Задача Бориса и в работе, и в обучении — освобождать людей, чтобы у них открывался интерес к миру, а не вгонять их в комплексы. Теория может превращаться в бесконечное обучение: «Я этого не читал, того не читал», — и комплексов становится всё больше. Но есть вещи, которые действительно позволяют работать всё лучше и лучше.

Несколько лет назад Борис начал это структурировать и на своих онлайн-мастерских исходил из того, что работа психотерапевта держится на навыках. Один из них — метапозиция. Когда начинающий терапевт, например, работает со стулом, он как будто находится вовне, пересаживается на этот стул, но не вступает во взаимодействие, оказывается выведен за кадр.

В этом состоит одно из базовых различий психоанализа и гештальта. Когда приезжал Робин Гойя, в нём явно чувствовалось питание психоанализом. Он говорил: «Клиент спрашивает, какого цвета у меня автомобиль, а как я могу ему сказать? Это будут лишние наводки». Контрперенос, тот самый пластилин, в психоанализе рассматривается как нечто мешающее. Борис же рассматривает его как основу психотерапии, как главный рабочий инструмент.

Классический психоанализ изначально построен на стремлении максимально очистить экспериментальное поле. В идеале клиент лежит на кушетке, а психоаналитик даже никак не отсвечивает: всё должно быть максимально чисто. Гештальт идёт принципиально другим путём: очистить поле невозможно, поэтому мы утилизируем всё, что есть.

Например, у соседа работает дрель, и кажется, что работать невозможно. Но вдруг терапевт видит, что сам сидит на нервах, а клиент этой дрели не слышит. Или, наоборот, клиент всякий раз говорит: «Ой, сейчас сосед дрелит, не могу говорить». Потом возникает пауза, когда можно свободно говорить, а как только сосед снова начинает сверлить, клиент опять начинает говорить. Всё это — про систему и умение расширяться.

Следующий навык — умение резонировать, то есть, по сути, эмпатия. Терапевт снова рассматривает себя как пластилин, но не просто пластилин, а податливый, умеющий резонировать. Эти навыки взаимосвязаны: как только начинаешь рассматривать один принцип гештальта, неизбежно переходишь ко всем остальным.

Бориса в своё время удивило пересечение разных направлений. Казалось бы, есть психоанализ и гештальт: в психоанализе главная нагрузка, судя по самому слову, приходится на анализ, теорию и схемы, а в гештальте — на восприятие. Как говорил Фред Перлз: «У меня получается, потому что у меня есть глаза и уши, я не боюсь». Точнее было бы сказать: «Я боюсь, но делаю».

Но Фред в пособии для практикующих психиатров использует термин, который Борис не помнит точно, — «равномерно парящее внимание». Главный настрой и главный навык психоаналитика во время работы — это внимание, то есть метапозиция. Если посмотреть на эмпатию Роджерса, на Перлза с его глазами и ушами, на равномерно парящее внимание, всё это, по сути, одни и те же навыки.

Передавать такие вещи крайне сложно, потому что с точки зрения диалектики они находятся в другом качественном состоянии. Здесь часто получается разговор слепого с глухим: можно сколько угодно разбирать термины, придумывать новые слова, спорить в Facebook о понятиях, но возникают два разных мира, два Шапира.

Об онлайне долго шли основные споры: работать или не работать. Психоаналитики, да и многие другие, просыпались с большим опозданием. Борис считает, что онлайн всех уравнял. В ведении психодинамических групп онлайн он, по его мнению, был первым; это подтверждено дискуссиями и материалами осени 2010 года.

В онлайн-пространстве важно, раскрываешься ли ты. Можно не вести Facebook или вести только страницу, где пишешь что-то умное. Но когда ты раскрываешься, тебе начинают доверять и к тебе идут. Тогда утилизируется всё, что происходит, — это принципиально другой подход. Сейчас онлайн всё равно побеждает, хотя сопротивление было очень острым: «Нельзя, нельзя, нельзя», потому что «что-то тут не то». А ведь это потрясающая возможность.

Борис заметил, что в режиме лекции рассказал довольно много и в быстром темпе. Можно идти дальше, отвечать на вопросы или делать небольшие демонстрации, хотя тогда это уже немного превратится в мастер-класс. Пока человек говорит, можно словно ехать в купейном вагоне, смотреть в окно и вспоминать что-то своё. А потом нужно настроиться, перестроиться, достроиться, войти в новую роль — и начинается демонстрация. При этом используется навык убрать себя.

В практической стороне процессов для Бориса важно состояние, когда можно помолчать. Когда его спросили, он сразу подумал, что это удобное время для молчания, чтобы проверить процесс. Но одновременно он не чувствует, что сама ситуация этому молчанию способствует. Это можно сделать, но это будет экспериментом. И вот это «чувствуешь» как раз иллюстрирует тему.

Что значит: «Он увидел»? Он прозрел, осознал. Это не операционализируется с помощью слов и механизмов предыдущего уровня. Но, чтобы туда попасть, если повезёт, нужно оказаться в отчаянии. Если вдумываться в проблему клиента и соотносить её со своей похожей проблемой, понимаешь, что проблема неразрешима. Но если понимать на другом уровне, оказывается, что этой проблемы не существует.

Борис всегда приводит пример смерти: это самая важная проблема, ведь мы все умрём. Она неразрешима. Но мы каким-то образом принимаем её, оказываемся в другом состоянии, смотрим на это так, что продолжаем жить. И в этом колоссальное количество энергии. Это качественный переход. Здесь везде диалектика: возьмите её законы — там всё описано. Для Бориса это базовые теория и методология, а всё остальное кажется плоским.

Когда Бориса спрашивают, с какой темой он работает, он не понимает, откуда этот вопрос. Это психотерапия. Люди, которые приходят к нему, приходят в другую парадигму, и он в этой парадигме живёт.

То, о чём он говорит, может звучать как философский текст, ориентированный на осознание и человеческую психику. Есть философия сознания, об этом говорил, например, Мераб Мамардашвили. Но это разные вещи. Одно дело — осмыслить что-то в форме абстракции: тогда это будет философия как красивая, возможно эстетически написанная формула, существующая сама по себе. В таком случае не нужны ни терапевты, ни клиенты. Но философия, живущая в человеке, ожившая философия, существующая для конкретного человека, превращается в психотерапию.

Все эти вещи Борис может операционализировать, то есть перевести в простые слова и конкретные действия. В его мастер-клубе есть представители самых разных направлений, и есть люди, вообще не знакомые с этим языком. Операционализировать — это практика, структурировать — теория. Мы прыгаем между одним и другим. Чтобы что-то сказать, нужно остановить процесс, превратить его в предмет — тогда о нём можно говорить. А когда приходит время действовать, говорить уже не о чем.

Иногда работу Бориса описывают как классический баланс фрустрации и поддержки: «Я смотрю на твой метод как на метод фрустрации. Мне это нравится и интересно, потому что при этом у тебя хорошая поддержка». Но у него нет задачи фрустрировать. Есть терапевты, которые что-то увидели — и вот их стиль: «Я фрустрирую». Борис не фрустрирует человека, он фрустрирует старое. Возможно, иногда он видит такие моменты и сознательно это делает, но в норме просто находится где-то рядом.

Он может сказать, как это делает: загоняет старое существование человека в ситуацию невозможности, ускоряет процесс. Это традиционная ситуация перехода количества в качество: по-старому уже не получается, а по-новому ещё не получается.

С чем вообще работает психотерапевт и что такое контакт? Борис не может положительно сказать, что такое контакт. Как в группах анонимных алкоголиков: первый или второй шаг — понять, что ничего сделать невозможно, войти в этот процесс. А дальше только Бог может помочь — либо это случится. Но в гештальте есть механизм избегания контакта, в анализе — защитный механизм, а на обыденном языке это можно назвать враньём себе.

Мы не можем сказать, что есть истина, но можем сказать, что есть ложь. Не можем положительно описать контакт, но можем описать избегание контакта. И это бесконечный путь движения. За это Борис отвечает, это он делает. Человек использует одни и те же паттерны, и терапевт может предвидеть их, ускорять процесс, не просто ждать, пока человек сам себя загонит: человек собрался куда-то бежать, а терапевт уже стоит там и говорит: «Здрасте. Ты вот это хотел?» Так человек попадает в ситуацию безысходности. Но это совершенно конкретная работа.

Поэтому, когда о Борисе пишут, что он отрицатель необходимости теории, ему хочется спросить: «Ну здрасте, я с дуба, что ли, упал?» Вопрос в том, какую именно теорию хотят получить: теорию структуры личности или теорию как инструмент. Иногда схема Берна для него достаточно эвристична, когда нужно кому-то что-то объяснить. У него есть и другая схема — своего рода таблица моделей, позволяющая интегрировать все процессы.

Но есть базовая схема, работающая во всех школах: понятие терапевтической сессии и безопасного пространства, создаваемого в этой сессии. Это рамка: час времени, определённая оплата, определённые правила, в том числе конфиденциальность.

На вопрос, неужели безопасное пространство нужно лишь затем, чтобы психотерапевт не начал кусаться, Борис ответил, что существует некоторый стандарт терапевтической сессии. В общем виде он одинаков у Фрейда, у Перлза, у Роджерса — где угодно. Это не догма, всё может эпизодически меняться, но сама основа остаётся.

Один из участников не согласился с тем, что правила можно называть как угодно. Конфиденциальность и отсутствие физического насилия для него понятны. Поэтому он, например, не может отнести группу Алексейчика к психотерапии. Как перформанс — пожалуйста, но Алексейчик допускает, призывает и сам использует физическое воздействие. Участник вспомнил, как в начале лекции Алексейчик взял его руку, ничего не спросив, выломал палец в качестве наглядного представления боли и сказал стоящему рядом человеку: «Вот когда увидишь, что ему больно, чего вы тут, собственно, размазываете?» Палец не был сломан, но для участника это уже выходило за рамки психотерапии.

Борис ответил, что в каждой избушке свои погремушки. Алексейчик — незаурядный человек, и Борис получил от него очень много, но как психотерапевт он для него не проходит по этим параметрам. С физическим насилием всё относительно понятно, а вот с психологическим насилием всё плывёт. Можно вспомнить Милтона Эриксона и книгу «Мой голос останется с вами»: он вытворял разные вещи, в том числе знакомил клиента с проституткой, которую заранее подговаривал. Тем не менее современная психотерапия без Милтона Эриксона невозможна.

Внутри сеттинга — времени, денег и договорённостей — может происходить многое. Но для Бориса существуют границы: конфиденциальность, физическое насилие, секс. Перлз мог заниматься сексом и, возможно, настолько находиться в метапозиции, что это не разрушало работу. Но в любом другом случае от таких вещей легко раскрыться не в ту сторону.

Есть и современная проблема: терапевт и клиент пересекаются в Facebook. Терапевт может написать что-то злое о политике, и это прочитает клиент. Психоаналитик, вероятно, отнёсся бы к этому иначе. Возможно, психоаналитикам тоже придётся становиться более открытыми, и всё будет как-то интегрироваться. Но, когда углубляешься в тему сеттинга, оказывается, что всё не так просто.

Один из участников заметил, что Бориса сложно понять, когда он сцепляет три разные работы и добавляет к этому свои фантазии: Алексейчика, Перлза, работу которого Борис лично не видел. Борис возразил, что можно посмотреть видеозаписи, а про Алексейчика уточнил: он сидел рядом с ним во время рассказа о методе, Алексейчик взял его руку и ничего не спросил. Но речь шла не только об этом эпизоде, а об ответе Леониду на вопрос о сеттинге. Даже если бы Алексейчик спросил разрешения выломать палец, это было бы для Бориса сомнительно.

Борис вспомнил и Ройтмана, который кого-то раздевает догола. Речь не о личной обиде, а о способе работы. Алексейчик, на его взгляд, работает недостаточно чисто: вызывает за счёт некоторой ауры то, чего Борис старается избегать. Уинрайт в книге о гештальт-терапии писал, почему у Перлза что-то получалось, а у его учеников не получалось, хотя они делали вроде бы то же самое: люди ехали к Перлзу, а он пользовался своим статусом и своей фигурой.

Борис дважды был на группе Алексейчика. Одна его знакомая, очень боевая женщина, которая могла любого разорвать в клочья, опоздала на пять минут и побоялась войти в группу. Этот миф висит и поддерживается такими вещами. С одной стороны, можно сказать, что это не очень честно, с другой — что это недостаточно чистая работа. Когда вводится система наказаний с объяснением, что «всё как в жизни», это идея такого пинка.

С первой встречи каждый терапевт строит какую-то свою теорию человека — так же, как социолог строит теорию общества. Каждая теория общества в каком-то смысле справедлива, потому что описывает то, что человек реально видит и может аргументировать своей терминологией. Так же и при описании человека: то, что ты видишь, реально существует, но существует у тебя — и, возможно, у какого-то числа последователей, в разной степени ассимилирующих эту теорию. Получается сеть теорий, которые существуют и взаимодействуют между собой. Теория психотерапии для Бориса — это сеть теорий.

Борис уточнил, что видит это немного иначе. Он наблюдает всё в процессе взаимодействия: когда смотрит работу, видит реакции на свою работу, взаимодействует с людьми разных школ. Когда звучат слова «фрустрация» или «безопасное пространство», у него сразу возникает терминология, связанная с тем, кто, когда и в каком контексте использует эти слова.

Основная проблема, как он её видит, в том, что теории располагаются как разные виды представления о человеке. А у Бориса нет представления о человеке, нет теории человека: он практик, и его задача — учить психотерапевтов работать. Поэтому он говорит о навыках.

Одни и те же навыки могут описываться людьми в совершенно противоположных подходах. Один подход феноменологический: мы следим за феноменологией, всё учитываем. Другой — экспериментальный, как у Фрейда. Но и у того, и у другого есть акцент на восприятии. Фрейд говорит о парящем внимании. Когда Борис смотрит пособия для практикующих терапевтов и выступления практиков, он видит в них что-то единое.

Гриндер и Бендлер пытались свести это бихевиоральным путём: посмотреть, кто как движется, с какой интонацией говорит, и унифицировать способ работы. Для Бориса такая унификация возникает сама собой, постфактум. Он не ставит её первоначальной задачей, но она происходит. Сейчас он видит именно навыки — внутренние навыки, находящиеся на некотором мета-уровне.

Там, где Борис использует слово «чудо», речь идёт о вещах, для которых подходит мысль: «Мысль изречённая есть ложь». Как только мы что-то высказали, появляются слова, текст, теория — и точность уже утрачивается. Для него это подвижный процесс: ты взлетаешь над ситуацией, видишь контекст, доверяешь процессу развития взаимодействия, смотришь как можно шире на фон, резонируешь с этим контекстом. Это очень персональные вещи.

Один из участников заметил, что текст не обязательно должен быть сухой теорией: теоретическая социология может быть и эссеистической. Борис в ответ задал вопрос о верификации. Терапевт работает и вдруг видит: для него что-то открылось, для клиента что-то открылось, они вместе открыли нечто новое. В этот момент объяснения не нужны, потому что объяснение будет имитацией. Как это верифицировать?

Это возможно только через собственное доверие к процессу. Обязательно придёт Фома неверующий с какой-то теорией и постарается всё верифицировать. На уровне метафоры Борис сказал бы так: как слепые могут верифицировать зрячего? Вот терапевт с клиентом работают, прозревают, у них появляется зрение. Как остальные могут это верифицировать? Никак, потому что это новое качество.

В этом Борис видит основную проблему психотерапии как науки, которая только пытается вписаться в существующий научный контекст. Возможно ли это в принципе? Могут ли слепые верифицировать зрячего? А если они уже зрячие, такая верификация им не нужна.

Леонид спросил, зачем вообще делать теорию наукой. Если она облегчает работу терапевтов и учит работать — хорошо, это про навыки. Но зачем превращать теорию терапии в науку? Борис ответил, что это уже следующая серия.

Леонид заметил, что именно в это и упирается: пока он услышал много слов, но есть о чём пообщаться. Он выразил надежду, что встречи продолжатся и Zoom будут использовать даже тогда, когда все вернутся в офлайн. Борис ответил: «Вы вернётесь в офлайн, а я не вернусь. Я с 2007 года работаю онлайн, а с 2010-го — только онлайн. Так что вам хорошего пути в офлайн, а я останусь здесь».

Участники решили, возвращаясь в офлайн, сохранить и онлайновский формат, к которому привыкли. Впереди большое открытие — психодинамические группы. За месяцы карантина колоссально расширилась аудитория людей, живущих в виртуальном мире, причём во всех сферах, не только в терапии.

В завершение Леонид напомнил о спонсорских взносах и предложил дать обратную связь. Одна из участниц сказала Борису: «Я очень рада была тебя повидать. Ты очень живой в своей подаче, за тобой приятно наблюдать».

На вопрос, почему она всё время молчала, она ответила, что жанр встречи задан так, что туда трудно пробиться: Миша совсем не диалоговый, и дело даже не в количестве людей. При этом многое откликалось, в том числе разговор про Алексейчика, которого она, честно говоря, терпеть не может, хотя бывала на его группах. Но для разных людей может быть целебен разный терапевт.

Другая участница поблагодарила Бориса и сказала, что всё, о чём он говорил, откликается: это про жизнь, про живого терапевта, про живого клиента и про очень трепетную совместность. Борис ответил, что «трепетная совместность» — очень хорошее выражение.

Борис добавил, что постоянно выходит в эфиры в «Прямом психологе»: там можно посмотреть, позвонить, обсудить и тоже что-то сказать. Одна из участниц пояснила, что часто бывает у него на страницах и в эфирах именно из-за этой лёгкости и живости. Сейчас было много теории, и всё это будет постепенно укладываться, но сама подача ей очень нравится.

Ещё одна участница поблагодарила Бориса за выступление. Каждый раз, слушая его теоретические части, которые в чём-то повторяются, она всё равно слышит что-то новое. Она поняла, почему Борис есть в её жизни как учитель и терапевт: она тоже практик, и ей, видимо, не хватало именно практикующего психолога.

Она добавила, что теорий и школ много — и в психологии, и в педагогике. Но, когда теория авторская, когда человек создаёт её сам, а затем учит учеников, никто из учеников не может в точности повторить эту школу. Он может взять то, что способен взять, трансформировать через себя и затем отдавать уже своё.

В какой-то момент количество полученных знаний начало мешать ей. Когда работаешь с клиентом и всё время думаешь: «А это называется так, это из такой-то школы, это можно применить вот так», знания становятся препятствием. Но, как только отключаешь сознательную мозговую составляющую и входишь с клиентом в поток, начинают работать все твои составляющие. Возникает сочетание осознанного и неосознанного: способность отключить осознанное и, наоборот, из осознанного взять что-то неосознанно, применить и дать клиенту. Возможно, это и есть состояние пластилина.

Борис заметил, что сказанное можно отнести и к процессуальной терапии, и к системной терапии, но он для себя всё-таки обобщил это как вопрос определённых навыков. Кто-то предложил назвать это пластилиновой терапией: есть песочная терапия, а это будет пластилиновая. Борис согласился, что это близкое и понятное название, хотя такие слова уже начинают превращаться в бренд терапии.

Александр Шлюпханов сказал, что часто читает Бориса в Facebook и хотел услышать его именно теоретически. Для него не стало открытием, что не бывает личностных границ, а бывают межличностные: от этого у него и пошло дальнейшее восприятие разговора. Он слушал и думал, что было бы, если привести к Борису его клиентов: возможно, они вообще не дошли бы. Похожее он слышал около пятнадцати лет назад от Лоди Филипенко. Ему нравится, что это скорее процесс, хотя слово обречено быть ложью.

Но Александру всё-таки хотелось найти общее в работе: то, что есть в каждом индивидуальном процессе за закрытыми дверями, во всех точках отчаяния и так далее. Слова неизбежно оказываются ложью, но хочется найти то, что можно обобщить. Именно этого ему, пожалуй, не хватило. Ему показалось, что Борис так боялся не произнести теорию, что увлёкся говорением, и что у него есть некоторое сопротивление созданию теории и обобщению, нежелание входить в прокрустово ложе. Возможно, потому, что он слишком увлечён практикой, в которой постоянно рождается столько нового.

Борис ответил, что понимает этот интерес. Ему тоже хочется найти общее, присутствующее у всех и при этом проявляющееся индивидуально: в каждом процессе, у каждого терапевта, с каждым клиентом. Это сложная задача, и он решил подойти к её решению через навыки.

У Бориса есть довольно старая статья «Конец эпохи направлений», которую он обещал сбросить в чат. Он действительно пытался объять необъятное, поэтому, возможно, получилось не вполне структурированно. А насчёт того, что клиенты не пойдут, всё всегда по-разному: с каждым клиентом всё по-разному, и всё равно виден собственный стиль. Всем одинаково быть не может.

Один из участников вспомнил общую для всех четверицу, о которой рассказывалось в теории года два назад. Другой заметил, что увидел в своей работе те четыре вещи, которые были перечислены: он это делает, но никогда так не произносил и выразил бы другими словами. Утром он как раз это делал.

В завершение участники выразили надежду продолжить встречи с Борисом в виртуальном формате. Леонид ещё раз напомнил о спонсорских взносах и координатах для перевода. Все поблагодарили друг друга за встречу и попрощались.