2019 годовая встреча. Часть 1

Я слышу, что вы очень всё подформляете: начинаете создавать теорию и считать, что это уже терапия. Человек может быть обучен написанию программ, стандартов, сравнений, теоретических оснований, может выстроить на философском основании мира собственную систему преподавания, методологию, диссертацию, диалог, профессиональное обсуждение. Но сама по себе эта способность ещё не представляет терапию.

Гештальт-терапия не появилась в пустом месте. Она выросла из основных философских, психологических и психотерапевтических направлений, из развития диалога и практики работы с человеком. Мы не игнорируем другие подходы, но важно помнить, что гештальт-терапия складывалась исторически: сначала возникали отдельные группы в Германии, Франции, Америке, затем появлялись институты, клиническая практика, более современные формы профессионального образования и сообщества.

Наше сообщество во многом моложе зарубежных: организация, существовавшая за рубежом, была создана всего на пять лет раньше российского сообщества. При этом мы уже прошли определённый путь: нашли организационные формы, выработали гештальт-терапевтические стандарты, взаимодействуем с другими организациями, занимающимися гештальт-терапией. Мы многое делаем для того, чтобы создать поле для практикующих гештальтистов, в котором можно говорить о теории, философии, методологии и практике.

Идентичность гештальтиста формируется на пересечении этих полей. Человек интересуется теорией и что-то в ней понимает; у него есть практика, которую можно обсуждать; он не боится приходить на конференции, семинары, специализированные и неспециализированные группы, показывать свою работу и обсуждать то, что делает.

Теоретическое поле гештальт-терапии — специальная вещь. Когда я начинаю говорить о парадигмах, программах и теории гештальт-терапии, мне кажется, что мы попадаем в большой зал, в который давно хотелось войти: там много артефактов, окон, разных попыток выразить опыт. Но для меня важно прежде всего то, что всё со всем взаимосвязано.

Теория гештальт-терапии всегда открыта диалогу с другими направлениями психотерапии. Можно использовать разные методы, если вы способны объяснить, зачем это делаете, как вы это понимаете и на что опираетесь. Нет запрета на работу с группами, на супервизионные группы, на использование психоаналитического, медицинского, юнгианского языка и других технических языков. Гештальт-терапия не определяется только методом или языком: она может пользоваться языками разных традиций и привносить в них что-то своё.

Для меня гештальт-терапия — это философия процесса, философия глагола, процессного действия. Мы не столько занимаемся друг другом, сколько занимаемся процессами: тем, как человек организует свой опыт. Человек организует опыт, шаг за шагом совершая определённые действия. Эти действия сформированы культурой, эпохой, родителями и множеством других обстоятельств. Они складываются в конструкции, а конструкции во многом организованы деятельностью глаголов.

Поэтому, если вы хотите понять, в какой мир приглашаете человека, пришедшего к вам как клиент, и какой мир организует он сам, полезно посмотреть, какими глаголами пользуетесь вы и какими — этот человек. Тогда можно увидеть, как соотносятся два мира: мир терапевтической феноменологии, ориентированной на процесс и описываемой скорее глаголами, и мир языка клиента. С точки зрения психолингвистики это тоже интересно.

Использование прилагательных, например, показывает интенсивность: насколько много усилий мы вкладываем в тот или иной образ мира. Но язык гештальт-терапии — это скорее не просто язык, а образ. Образ — это слово, смысл, рисунок, конкретное утверждение. Гештальт-терапия во многом вырастает из образа и работает с тем, как образ становится более ясным, более сильным и более доступным переживанию.

Мне нравится определение Александра Маповякова, который много занимался феноменологической оптикой в гештальт-терапии. Он говорил, что нас интересует лицо как само по себе, нас интересует феномен, потому что феномен — это основная данность. Через феномен мы можем что-то сделать, понять, что человек узнаёт о себе, когда мы обращаемся к его драме, к искусству, к переживанию. Когда мы начинаем поддерживать этот процесс, возникает пространство для новых переживаний.

С этой точки зрения гештальт-терапия — визуальный, феноменологический подход, где мы в большей степени опираемся не на теоретическую инструкцию, а на феноменологию, на непосредственное основание опыта.

Для меня очень важна мысль о том, что всё взаимосвязано. Любое понятие, которое мы изучаем в рамках теории, обязательно приводит нас к связям с другими понятиями. Теория поля тесно связана с теорией продолжающегося изменения. Фигуры индивидуального опыта часто становятся способом реализовать энергию, которая была задержана.

Незавершённые ситуации накапливаются. В цикле контакта возникает не свободное движение, а своего рода подушка напряжения: движение складывается из множества неразряженных потребностей, которые человек не смог реализовать в своей жизни. Поэтому важно не только анализировать сопротивление как структуру, но и видеть, как человек начинает задерживать собственное движение, как это препятствует его живому присутствию и удовлетворению потребности.

Но мир кардинально изменился. Когда мы рассматриваем цикл контакта как усилие, развёрнутое во времени, мы видим предконтакт, контактирование, действие, постконтакт, в котором обретаются некоторые смыслы. Однако следующий цикл не начинается с той же исходной точки. Он начинается выше, потому что цикл контакта всегда несёт накопленную энергию из предыдущих, в том числе незавершённых, ситуаций.

Если представить развитие цикла как спираль, становится видно: следующий цикл начинается уже с более высокой точки напряжения, боли или социальной тревоги. И тогда задачей человека становится не просто съесть, достичь или удовлетворить потребность, а скорее как-то отговориться, освободиться от чрезмерного внутреннего давления.

Современный человек переполнен болью, напряжением, тревогой, неорганизованностью, недожитыми ситуациями. Многое приходится просто переживать на скорости, в турбулентности и экстремальности современного мира, не успевая по-настоящему прожить и завершить. Человек по-прежнему пытается использовать старые нарративные схемы, чтобы ориентироваться в этом поле, но резервуар напряжения, который способна выдерживать человеческая система, оказывается переполнен.

Мы находимся в ситуации массовой перегрузки. Катастрофы, пожары, падения самолётов были всегда, но сегодня переживание перегрузки становится особенно сильным и распространённым. Это касается и отношения к собственному телу: иногда человек уже не может отчётливо отличить себя от следа, от собственного переживания. Подобное может происходить при психических разрушениях, и об этом можно говорить отдельно.

Старые схемы, которые прежде действительно работали, уже не работают так, как раньше. Нельзя просто представить человека как того, кому чего-то не хватало, который пришёл в терапию, вошёл в поддерживающую среду, раскрылся, ожил — и на этом всё завершилось. Сегодня терапевт часто помогает переполненному болью, напряжением и тревогой клиенту хотя бы немного освободиться от безумного напряжения, чтобы тот смог почувствовать себя живым.

Чтобы почувствовать себя живым, человеку иногда нужно сначала сбросить колоссальную тревогу и напряжение. Цикл контакта начинается уже не из спокойной точки, а из состояния перегруженности, и мы не всегда знаем, куда именно пойдёт дальнейшее движение и как будет строиться этот процесс. Поэтому нужны другие схемы, позволяющие описывать человеческий опыт.

Мы живём в культуре задающих систем. Задающая система предполагает, что человек готов обменять собственное видение на принадлежность. Он делает это потому, что накопленное напряжение невозможно удерживать в одиночку. Человек как будто отдаёт свой переполненный резервуар энергии системе и говорит: «Я буду принадлежать этому, и тогда мне станет легче».

За принадлежность к такой системе человек может отдавать личную силу, аутентичность, свободу и право на собственное решение. Но на фоне переполненности тревогой и напряжением задающие системы выглядят как пустые ёмкости, готовые принять всё это переживание и энергию, чтобы человек смог хотя бы немного успокоиться и перестать бежать от жизни. Так мы продаём некоторую часть своей свободы в обмен на безопасность.

В этом смысле задающая система становится важным механизмом современного общества. Если бы люди не были так переполнены тревогой и не нуждались в том, чтобы передать её кому-то или чему-то, они не отдавали бы себя аппарату государства, жёстким конструкциям и готовым идеологиям. Но человек может сказать: «Слава богу, я куда-то принадлежу, я нашёл правильную систему, я отдался ей, здесь есть правила, и я могу выдохнуть».

Это позволяет на некоторое время почувствовать себя более или менее целостным и отличным от других. Однако если человек был бы настолько переполнен жизненной энергией и не имел возможности отдать её в задающую систему, его внутреннее торможение могло бы просто не выдержать. С этой точки зрения можно понять многое из того, что сейчас происходит в мире.

Индивидуализм не отменяет зависимости, Self не отменяет поля, а феноменологическое описание зависимости не отменяет её самой. Скорее всего, все эти вещи идут в определённой последовательности и должны рассматриваться в связи друг с другом. Можно понять и большое количество аутсайдеров, существующих сегодня в мире: мы встречаемся с обществом, сталкиваемся с одиночеством, реагируем из персональной выгоды, узнаём себя; затем попадаем в пространство большей свободы и в контакте обретаем смысл.

Если говорить о гипотезе, которую можно обсуждать для осмысления, то цикл контакта, возможно, сегодня может быть описан иначе. Существуют обучающие программы, десятки и сотни людей создают организации, предприятия, влияют на банки и на финансовые процессы. В этом смысле психотерапия — большой культурный феномен, который поддерживает право человека на уникальность, на возможность существовать в мире не только как часть некой системы, но и как отдельный, независимый блок.

Но сегодня оказаться независимой системой — очень сильный вызов, потому что сами системы гиперперегружены. И поэтому нам придётся либо переживать предательство со стороны независимых систем, то есть быть из них изгнанными, либо самим их предавать. Независимость сегодня может выглядеть только как предательство.

На этой, как вы говорите, позитивной ноте мы можем закончить. Возможно, потом продолжат коллеги. Остальные вопросы, которые возникли и могут быть полезны для дискуссии, я предлагаю отслеживать вместе. Давайте сначала зададим некоторое поле для презентации. Я сейчас что-то сказала, но, естественно, у вас есть собственное видение и собственные мысли. Вполне возможно, вы пришли на семинар не за тем, чтобы услышать именно это.

Потом мы попробуем наметить, какие вопросы нам важно разработать, если использовать некоторую аналитику, а затем устроим полемику. Вы можете давать комментарии и отзывы, связанные с тем, что прозвучало в презентации. После этого мы сможем выбрать модераторов, которые поддержат полемику, и передавать слово друг другу.

Мне в этом семинаре особенно интересна терапевтическая часть. Я, наверное, сегодня выступаю как спонсор, поэтому мне важно, чтобы за обсуждением гештальт-теории и её теоретических оснований присутствовал фон связи с наукой. Как показывает опыт, для будущих терапевтов теоретические вопросы часто кажутся малоинтересными. В том числе потому, что не очень понятно, можно ли считать эту теорию научной.

Мне хотелось бы, чтобы мы рассматривали опыт движения от логических теорий к критике: насколько то, что мы говорим, соответствует реальности? Без такого соответствия невозможно надёжно что-либо проверять. Это логическая ситуация, но у неё есть и философское измерение. Можно просто сказать: «Это противоречит истине». Но на каком основании? На основании эксперимента, авторитетного высказывания человека, который, как считается, знает, что говорит, или на каком-то ином основании?

Если мы совсем не занимаемся независимой критикой собственных построений, то именно это меня и тревожит. Мне также хотелось бы поговорить об истории развития науки, о классическом научном мышлении и о том, как это относится к антропологической теории. Я сейчас не буду разворачивать эту мысль, вернусь к ней завтра. Лучше запишем на доске то, что хотелось бы обсудить, чтобы потом собрать общую презентацию.

— Как бы ты это сформулировал?

— Я могу сформулировать одним словом: наука. Наука как теоретико-познавательная вещь.

— А какое это имеет отношение к гештальт-терапии?

— Не к гештальт-терапии как таковой: гештальт-терапия — это практика. Вопрос в том, существует ли научное описание гештальт-терапии как практики, может ли быть создано описание её закономерностей. То, о чём ты говоришь, скорее связано с необходимостью строгого научного описания того, чем занимается гештальт-терапия. Или, может быть, у тебя есть знание о том, как это уже может быть сделано? Мне кажется, это нужно как-то проговорить, прежде чем двигаться дальше.

— По поводу строгой научности: для меня это связано с самим понятием науки. Есть строгая научность в классическом понимании, а есть строгая научность в неклассическом понимании. Это тоже необходимо сформулировать. Нужно различать вещи, связанные с психологией, и условия, при которых психологию можно считать наукой.

В классическом смысле строгая наука имеет дело с закономерностями. Например, можно предсказывать, что произойдёт с телом, если его нагреть, что будет при определённом воздействии. Но как строится определение психологических закономерностей? Мы можем изучать темперамент, проводить факторный анализ, выделять четыре фактора, затем снова проверять их на других выборках. Так возникает некоторое описание закономерности, которое условно называют законом.

Однако эти закономерности не рассказывают о конкретных людях. Они не дают феноменологического описания каждого человека, не говорят, кто именно страдает депрессией, кто является гением и как устроен его уникальный опыт. Они описывают распределения признаков, степени выраженности тревожности, депрессивности, других качеств. Когда всё это объединяется, получаются определённые закономерности.

Я вспомнил американских исследователей, которые описывали идеальную защиту. Описание может существовать, но это ещё не означает, что в реальности существует именно такой объект. Психотерапия же занимается индивидуальными случаями, работает здесь и сейчас, с тем, что происходит в конкретном контакте.

Есть вопрос о соотношении науки и психотерапии; на эту тему написано очень много. Но главный вопрос остаётся таким: если психотерапия не наука, то что она?

Прозвучал вопрос о цикле контакта в гештальт-терапии. Кажется, что эта схема отражает позитивистскую модель науки: есть человек, которого изучают, и есть наблюдатель, занимающий внешнюю позицию. Цикл контакта описывает стадии процесса, изменение энергии, и как схема он полезен. Но возникает вопрос: существует ли в гештальте теоретическая модель, которая учитывает взаимное влияние психотерапевта и клиента, влияние происходящего между ними?

Действительно, когда мы опираемся на схемы, определения и понятия, мы пытаемся зафиксировать процесс, создать опоры для рефлексии. Но само слово «цикл» может не вполне описывать то, что имеется в виду. Важно не только то, что происходит у клиента или у терапевта по отдельности, но и то, что происходит в контакте между ними.

Когда мы учились гештальт-терапии, её теоретическая модель во многом предполагала, что мы наблюдаем за клиентом. Позднее возникла потребность найти конструкции, которые позволяли бы описывать происходящее более понятно, изнутри взаимодействия, а не только с внешней позиции.

Одним из таких понятий стал гештальт-терапевтический цикл контакта. При этом речь идёт не о цикле того, что происходит только со мной или только с клиентом. Это цикл того, что происходит между нами: в диаде, в группе, в ситуации. Именно взаимодействие становится предметом аналитического исследования.

Для меня это было важным сдвигом: всё взаимосвязано. Есть ситуация, и каждый человек в ней определённым образом участвует. Иногда между участниками происходит что-то существенное, но это остаётся необсуждённым. Потом мы возвращаемся к этому и понимаем: хорошо, что заметили и вернулись, иначе всё могло бы стать трагичным. Мы оказываемся чувствительны к тому, что создаём вместе в каждой конкретной ситуации.

Третье понятие, которое я очень ценю в психотерапии, — эмоциональный отклик. Например, в дискуссии коллегам бывает страшно дать терапевту или клиенту обратную связь. Но важно различать обратную связь и отклик. Отклик — это когда, слушая человека или наблюдая ситуацию, я замечаю в себе переживания, воспоминания, что-то, что лично меня касается. Я могу сказать: «Если бы эта история происходила с моим клиентом, для меня она означала бы то-то и то-то». В этот момент я говорю о себе, а не о другом человеке.

Если я говорю о другом человеке, то я уже даю ему обратную связь, иногда интерпретацию. Эмоциональный отклик даёт образ того, что происходит в отношениях, помогает услышать нечто в истории, что ещё не названо. В психотерапии можно спросить терапевта: «О чём ты думал?» — и обнаружить, что в ситуации присутствовало нечто общее для всех участников, для пары, группы, но оно не было высказано. Это и есть полевая динамика.

Таким образом, для меня остаются важными цикл контакта, рассмотренный как процесс между участниками, и эмоциональный отклик. Необозначенные явления при этом всё равно существуют в нас: они представлены, репрезентированы, хотя ещё не получили словесного обозначения.

Это было написано в 1990-е, во время перестроечного возрождения системного подхода. Тогда возникала мысль о том, что не нужно замыкаться только в семейной системе: важно видеть системы и в других областях жизни. Система сама по себе не так плоха, как может показаться. Хорошо иметь возможность перемещаться между разными системами. Если такая возможность есть, человек может побыть в одной среде, затем прийти в офис, потом оказаться в сообществе, попробовать другой способ общения.

Иногда человек выходит из зависимой системы и обнаруживает, что на свободе ему не очень хорошо: холодно, никто не помнит, никто не заботится, нет принадлежности. Он идёт потерянный и думает, куда бы пойти, где его примут: «Давайте к нам». Желание принадлежать не исчезает вместе с выходом из системы. Вопрос в том, как человек строит контакт с системой и насколько способен осознавать свою зависимость от неё.

Сама зависимость часто вовлекает людей. Люди стремятся немедленно заполнить пустоту, предложить принадлежность, напомнить о том, как трудно без свободы и без опоры. Но проблема не только в зависимом человеке. Созависимые системы и созависимые люди могут становиться своеобразным наркотиком для большого организма — зависимой системы. Тогда возникает вопрос: кто первый кого формирует и поддерживает?

Созависимость сейчас всё чаще рассматривают не как индивидуальную характеристику, а как свойство системы. Она возникает не просто из свободного места или из чьего-то отдельного решения. Это может быть почти метафизический феномен, возникающий в месте скопления большого количества зависимых людей, обладающих значительной энергией и волей. Избыток энергии собирается вокруг некоторого объекта, иногда почти как вокруг чёрной дыры.

Созависимая система может поддерживать зависимость, расширяться или сужаться. Однако это не обязательно конкретный человек, группа людей, самоорганизация, бизнес-идея или философская идея. Иногда это просто энергия, которая существует и организует происходящее. В этом смысле речь идёт почти о природном феномене.

При этом нельзя считать зависимость чем-то окончательно окаменевшим, с чем уже невозможно ничего сделать. Активный этап присутствует на протяжении всего цикла контакта. Всё меняется в зависимости от того, что именно мы замечаем и как об этом говорим.

Важно оставаться в принципе контакта. На каждом его сегменте проживаются маленькие циклы контакта. В любых отношениях, в любой проверке, отмене, конфликте всё равно происходит контакт. Для меня важно, чтобы внутри этого процесса была живая, личная коммуникация, связанная с непосредственным проживанием происходящего.

Во многих школах психотерапии прямую коммуникацию и реакцию рассматривают как схему человеческой боли и слабости. Но развитие происходит не тогда, когда мы включаем максимальную коммуникацию, а когда способны от неё отказываться, делать поворот. Если мы рассматриваем ситуацию не как прямое достижение выгоды, а как возможность заметить все факторы и после этого сделать выбор, тогда появляется пространство реальности.

Выбор особенно важен в момент максимальной напряжённости, когда действие для меня ещё неизвестно. Я мобилизую избирательность. Это не болезненное отсечение ради поставленной цели, а возможность обосновать: я выбираю именно это в соответствии с тем, что для меня существенно. Вопрос не только в том, чего ты хочешь. Важнее обратить внимание на то, что ты делаешь прямо сейчас и как именно ты это делаешь.

Выбор — это не только решение, которое будет принято потом. Это осмысление того, что я уже делаю в данный момент. Одна моя подруга говорила: «Почему я никак не могу выйти замуж?» Но если человек всё время работает и не занимается отношениями, если его жизнь целиком заполнена другими задачами, то он уже делает определённый выбор, хотя может его не замечать.

Человек не может по-настоящему описать, как он живёт, не обнаруживая себя, свои чувства, свою живость. Когда он способен увидеть картину своей жизни, она становится более полной. А когда эту картину удаётся описать, появляется другой пояс понимания: не только то, что происходит, но и как человек в этом живёт. Это тоже мобилизация.

При этом, если мы утрачиваем поле справедливости, можно попасть в другую крайность. Для интегративного подхода важно сохранять возможность соединять разные позиции. Работая с семейной системой, недостаточно смотреть на неё только с холма, как это иногда делают системщики. Нужно войти в эту систему, познакомиться с её жизнью, с каждым её «завтраком», понять, какие книги читают дети в этой деревне. Только соединяя эти два подхода, можно по-настоящему работать в семейной терапии.

Цикл опыта семейной системы взаимодействует с циклом опыта терапевта и ко-терапевтов, если они работают в паре. Я, например, не могу работать в семейной терапии без терапевтической пары и учу студентов этому формату. Один из важнейших инструментов обучения — исследование резонанса, или эмоционального отклика, пары ко-терапевтов в ответ на то, что происходит в семейной системе.

Тогда можно учитывать воздействие терапевтов на систему не только на уровне идей, но и на уровне эмоционального резонанса. Это сравнительно новый, ещё мало исследованный опыт. Современная наука лишь учится исследовать воздействие экспериментатора на объект исследования. Так же и в нашей сфере мы пока мало знаем о том, как одна система влияет на другую, как терапевты влияют на семейную систему и как семейная система влияет на терапевта. Это направление мне было бы особенно интересно обсуждать.

Я хотела бы добавить несколько слов о полевой теории, теории взаимовлияния и резонанса, а затем — о системах. Это один из моих любимых вопросов. Когда мы говорим о теоретических перспективах, мы сразу сталкиваемся с концептуально-теоретическими вопросами: с эволюцией, последствиями выбора, политикой. Сам вопрос о выборе непрост: иногда то, что называют выбором, на самом деле выбором не является.

Я согласна с Наташей: системный подход сам по себе не является одним-единственным подходом. Важно, что он предполагает процессы взаимодополнения разных взглядов, перспектив и возможностей. Именно здесь возникают трудные вопросы о том, что значит «другое» и как с ним работать.

Терапевтические теории получают развитие тогда, когда мы прикасаемся к чему-то настоящему, к тому, что можно назвать реальностью. Нередко это происходит в конкретной, случайной ситуации: что-то было сказано, это нас затронуло, вызвало отклик — и на этой почве появляется опыт. Такой опыт в определённой мере подтверждает истинность теории в нашем пространстве. В этом состоит особенность неклассической науки, имеющей дело с саморазвивающимися и самоорганизующимися системами.

Интересно искать связи между различными версиями и подходами. Можно идти от идей и гипотез простых систем, пытаться определить простые вещи — например, что такое энергия, — строить логические эксперименты, вводить статистику. Но тогда это уже не вполне будет связано с той наукой, которой мы занимаемся здесь и сейчас. Возникает вопрос об опыте в постнеклассической науке: что такое наука в полевой парадигме?

Мы живём в диалоге, и, говоря об этом, сразу сталкиваемся с трудностью описания. Приходится искать образы и слова, которые позволили бы передать происходящее. Выборы совершаются постоянно; нет отдельного момента, когда вдруг всё становится совершенно другим. Однако наша речь не всегда позволяет описать многомерность и одновременность процесса, которые в действительности присутствуют.

Всё есть соотношение, взаимодействие, функция множества связей. Мы не существуем как изолированные объекты: происходящее в нашей жизни является функцией взаимодействий и взаимоотношений, потому что мы не можем извлечь себя из мира. Человек остаётся в диалоге даже тогда, когда это внутренний, принципиальный диалог.

Нам нужен новый язык, потому что привычный язык не вполне позволяет описывать более сложные процессы, с которыми мы сталкиваемся. Я слышу, что существующие понятия не охватывают множества смыслов, которые могут иметься в виду. У нас возникают новые вопросы, а элементарная речь оказывается недостаточной для того, чтобы говорить о том, что мы делаем и что с нами происходит. Возможно, нужен новый способ описания.

В связи с этим важен и вопрос об атмосфере. Речь идёт не просто о действиях или моделях организации, а о том, что, входя в общую систему, мы создаём атмосферу. Физическая и социальная атмосфера, структура пространства, территория, способы давать слово — всё это участвует в формировании системы. Система, которую мы создаём, — один из основных способов проявления того, о чём мы сейчас говорим.

Теперь — к вопросу о теории. Теории должны пересматриваться разными людьми и в свете нового опыта. Если изменяется политика, то изменяется и жизнь. Убеждения не могут быть неподвижными: человек имеет право передумать, пересмотреть основания, на которых он строит свою жизнь. Разные люди имеют право на разные основания и разные способы их обосновывать. Здесь особенно важен опыт, разделяемый многими людьми, и возможность чувствовать себя свободными при совершенно разных основаниях.

Вопрос о том, как соотносится гештальт-терапия с базовыми положениями и с другими подходами, требует последовательного рассмотрения нескольких уровней. Прежде всего нужно понять, как гештальт-терапия соотносится с психотерапией вообще и что представляет собой гештальт-терапия внутри психотерапевтического поля. Затем — как психотерапия соотносится с психологической практикой, поскольку психологическая практика шире психотерапии и включает другие формы работы.

Далее необходимо спросить, как психологическая практика соотносится с психологической наукой, а психологическая наука — с антропологией. Есть люди, считающие, что психологическая наука не является наукой в традиционном смысле, и это не случайный вопрос. Наконец, важно понять, как наука соотносится с культурной практикой и как культурная практика связана с жизнью людей. Когда мы говорим о культурной практике, мы неизбежно говорим о её отношении к человеческой жизни.