Дальнейшее развитие концепции поля в гештальт терапии

Прежде чем начать, я хочу еще раз обозначить, что происходит в гештальт-традиции, и предложить каждому коротко представиться. Такие семинары идут уже давно. Вообще все это начинала Лена Калитиевская, наверное, лет пять назад. Где-то параллельно, примерно через год, я тоже стал что-то делать. Были встречи в Институте философии, куда приезжали Хломов и Лена. Потом все как-то сошлось в одном месте, и теперь мы с Леной раз в год делаем большую встречу на целый день.

20 ноября такая встреча состоится на Новокузнецкой, с 12 до 18 часов. А здесь раз в месяц мы приглашаем кого-то вечером, с 19 до 22. Такие ежемесячные встречи я начал проводить с начала этого года: у нас уже выступали Лена Мазова, Нина Голосова. На 26 декабря запланирована встреча с Леной Петровой, здесь. Я сомневался насчет даты, потому что это будет после Рождества, но Лена уверена, что 26-е — удачный день. Грише я тоже предлагал выступить здесь примерно в это время.

Давайте работать кусками, минут по пятнадцать-двадцать, чтобы оставалось место для вопросов, уточнений и диалога. Важно включаться: я могу что-то пропускать, чего-то не додумывать, чего-то не понимать, а в чем-то быть совершенно уверенным. Поэтому любые замечания интересны.

Я не знаю, с какого конца начать, поэтому буду набрасывать отдельные фрагменты, а вы направляйте вопросами. Если рассматривать идею поля, поле-терапевтическое поле, как интерпространство, непонятно, с какого конца вообще описывать пространство. Оно оказывается полностью заполненным этим интерпространством. Уже само понятие поля довольно сложно описать — примерно так же сложно, как сознание, которым мы пользуемся, будучи им самим.

Поле трудно описывать потому, что мы сразу являемся его частью. Если я пытаюсь описать поле как то, что актуально происходит сейчас, как актуальное настоящее, я немедленно становлюсь участником описываемого. Я не могу занять по отношению к нему внешнюю позицию. Это первая особенность.

Вторая особенность связана с феноменологическим полем. Его тоже невозможно полностью описать, потому что я являюсь его носителем: я из него состою, переживаю его. Между этими двумя системами постоянно происходит смешение, и трудно понять, как именно описывать феноменологическое пространство и как — актуальное.

Феноменологическое пространство — это набор моих феноменов и переживаний: память, восприятие, то, как я сейчас воспринимаю вас, мое внимание, мышление, то, что я помню. Я могу описывать вас через конкретный набор своего восприятия, внимания и мышления. Это будет мое феноменологическое поле.

Но, например, Лена описывает как производное поведение — поведение, которое актуально существует сейчас и существует за счет того, что есть актуальное пространство. Мое восприятие, внимание, мышление и прочие психические функции можно рассматривать как средства, как медиумы. Но если я включаю себя как активное начало, возникает неопределенность. Я уже не могу рассматривать себя как нечто данное в прошлом; я могу рассматривать себя только как реально актуальную единицу, действующую сейчас, как человека.

Я по-прежнему воспринимаю другого с помощью своих возможностей восприятия, но не могу просто присвоить его себе. В этом и состоит различие между феноменологическим пространством и актуальным описанием. В феноменологическом пространстве неопределенности меньше: феномены, которые я описываю, уже названы словами. Когда же я начинаю описывать реальную актуальную ситуацию, уровень неопределенности оказывается высоким. Акцент тогда смещается не столько на память, сколько на восприятие.

Получаются разные технические смыслы. Феномены можно рассматривать, анализировать, менять их интерпретации, обращаться к памяти. Но когда я участвую в происходящем, на первый план выходят восприятие, внимание, моя реакция — и то, что мы будем делать вместе. Поэтому условно можно говорить о двух разных полях: феноменологическом и актуальном. При этом важно каждый раз различать, обращаемся ли мы к актуальному феномену или к собственному феноменологическому пространству.

Возникает вопрос: можно ли смотреть на это через понятие ситуации? Ленинская идея ситуации мне понятна не до конца. Я много раз пытался ее понять и пока не понимаю, зачем добавлять слово «ситуация», что именно оно дает. Возможно, смысл появляется в контексте сопоставления: например, если есть Я-ситуация, то понятие Мы-ситуации становится более понятным как соотнесенное и противопоставленное ему.

Для меня сама ситуация остается столь же неопределенной, как и поле. Возможно, в нее просто заложена идея поля. Основная идея любой парадигмы состоит в том, что то, что мы видим как поле, может восприниматься и как актуальное поле, и как феноменологическое. Феноменологическое поле в значительной степени связано с психикой: оно еще не обязательно названо знаками или словами, не прервано Ego.

Здесь возник вопрос о Ego и выборе. Если говорить о выборе, он предполагает дискретность: невозможно выбирать континуально, выбор всегда происходит между вариантами. Поле же — понятие континуальное. Возможно, введение различия между континуальностью и дискретностью помогло бы точнее рационализировать постановку вопроса о поле.

Когда я говорю о дискретности, я имею в виду момент дифференциации. Допустим, я непрерывно шел по дороге, а затем на развилке выбрал повернуть налево. До этого момента мое движение было континуальным, и после выбора моя континуальность не исчезла: я продолжаю идти. Но сам момент, в котором существуют варианты — налево или направо, — является дискретной ситуацией. Если же я шел с закрытыми глазами и просто обнаружил, что оказался справа, это другое дело: тогда развилка не была мною пережита как выбор.

С точки зрения поля вообще можно сказать, что выбор — это перевод или фантазия о бифуркации: в поле нет отдельной бифуркации как самостоятельного факта. Однако крайние позиции здесь, по-моему, неверны. Есть некоторые моменты, точки X, в которых нечто получает значение. При этом континуальность поддерживается. Возникает вопрос, чем поддерживается общность переживания: совестью, памятью, отражением в другом? Когда моя персональность устанавливается не только мной, но и другим, чтобы оценить общность или необщность переживания, этому нужно придать форму. И здесь появляется дискретность. Если же мы просто остаемся в неоформленном, это скорее чистое поле.

Вернемся к ситуации. Она рассматривается и в контексте контакта, и в контексте поля. При этом мы опираемся на то, что и у Гудмана, и у Перлза часто встречается понятие Мы-ситуации, хотя развернутого описания этого понятия нет. На протяжении последних пяти лет я вижу, что Мы-ситуацию либо просто исключают из обсуждения, либо ее очень трудно объяснить. Как только мы пытаемся к ней обратиться, возникает впечатление, будто кто-то придумал нечто, чего никто не понимает и не может ясно объяснить.

Если говорить о возбуждении человека, его внутренних процессах, ощущениях, неосознанных движениях, то зачем называть это Мы-ситуацией? Вероятно, она становится фокусом в тот момент, когда возбуждение настолько сильно, что Ego оказывается вынуждено делать достаточно жесткий выбор. Тогда возникает необходимость как-то оформлять этот фон возбуждения.

При этом, по-моему, говорится не о Я-ситуации, а именно о Мы-ситуации. В терапевтическом контакте она начинается уже в первом моменте встречи и является необходимой частью преконтакта. Но преконтакт нельзя рассматривать только как отдельный момент внутри последовательности контакта, потому что он определяется конкретной модальностью. Иногда даже на более поздних стадиях развития контакта приходится возвращаться к преконтакту, чтобы сделать определения более явными, способствовать прояснению и усилению фигуры.

Если я прихожу в пространство, где есть другой, я констатирую его присутствие и уже не могу оставаться только внутри себя. Я переживаю свои ощущения по поводу отдельности другого, пытаюсь понять, как взаимодействовать с ним, как мне сейчас себя вести. Я чувствую то, чего не чувствовал до его появления. Это и есть для меня часть преконтакта.

Например, я нахожусь в этой комнате в одном состоянии, затем приходит Лёня или Саша — и я начинаю что-то ощущать. Если я знаю человека, возбуждение может стать сильнее. Я некоторое время остаюсь в преконтакте и рассматриваю это как Мы-ситуацию: что мне с этим делать? Затем я могу выбирать: обнять Сашу или Лёню, потому что мы давно не виделись, или повременить.

Но сила возбуждения при этом остается моим переживанием, моим внутренним процессом. Если описывать только его, это еще не обязательно Мы-ситуация. Она возникает в поле взаимодействия между мной и другим. В другом поле, среди других людей, я буду переживать иначе. Ситуация создается через определенную конфигурацию, через то, как передается и организуется присутствие.

Например, мы сидим в кругу. Если бы ты стоял перед нами, это была бы совсем другая ситуация: другие чувства, другое ощущение себя. Конфигурация — это расположение в пространстве, а чувства — мои личные переживания по поводу этой конфигурации.

Сила возбуждения — это всё твоё: ты описываешь свои переживания, своё возбуждение, свои процессы в отношении Гриши, Пикловича — и всё. Это принадлежит тому полю пространства, если мы рассматриваем взаимодействие между тобой и Гришей, потому что ты описываешь свой процесс. Когда будет взаимодействие с другим человеком, тогда внутри тебя будет действовать какой-то механизм, и возникнет другое функциональное пространство, основанное на эмоциях. Я не отрицаю, что это может быть их ситуацией. Но сейчас это принадлежит именно этому полю; в другом поле, с другими людьми, будет иначе.

Но через что возникает ситуация, через что возникает обмен? Я немного забегаю вперёд: мне хочется рассматривать ситуацию в поле как всё целиком. Давайте вернёмся. Мне кажется, мы пока это обсудили не до конца дифференцированно, но не зря: дальше это может пригодиться.

Левин предлагает рассматривать среду и организм. Поведение организма является функцией организма и среды. Это первичное деление: есть среда, есть организм. Поведение человека не зависит только от отдельного стимула, который будто бы пришёл извне, попал в голову — и дальше среда уже ни на что не влияет. Такое представление слишком недифференцированно. В дальнейшем это лучше видно там, где появляется понятие ситуации, но сама ситуация не возникает отдельно от поля: поле присутствует постоянно.

Я бы предложил рассматривать поле как всё целиком, как некоторое общее целое. В этом целом можно выделить среду: стены, потолок, Москву, свет, воздух, запах — всё то, что вообще есть, что можно так или иначе воспринять. Затем есть ситуация: мы сидим здесь, обсуждаем теорию поля, кто-то стоит, кто-то говорит. Если появится какой-то сильный шум, это тоже будет частью ситуации.

Есть также окружение, и у каждого оно своё. Моё окружение сейчас — вы как личности. Когда я начинаю с кем-то говорить, этот человек появляется для меня как другой, как тот, с кем я веду диалог. То есть есть среда, есть ситуация — то, что происходит сейчас, — и есть окружение. Я для вас окружение, вы для меня окружение. Но когда начинается разговор, возникает конкретный другой.

Вопрос: это рассматривается субъективно, с точки зрения себя, или объективно, независимо от человека? Я предлагаю такую схему, в которой могу выделить себя как того, кто что-то обсуждает и осмысляет. Даже выходя в метапозицию, я могу видеть только относительно себя, потому что у меня есть только мой субъективный опыт. Один человек что-то услышал и осознал, другой услышал, но не осознал: видимо, у одного возникла фигура, а у другого нет. Я говорю относительно себя, субъективно.

Эта схема — среда, ситуация, окружение, другой — нужна как уточнение, позволяющее точнее анализировать происходящее, структуру поля. Всё это структурные явления. И между «я» и «ты», когда мы начинаем говорить, возникает некоторое «мы». Есть ты, есть я — и возникает мы: мы находимся в диалоге. При этом я не исчезаю.

Для меня это важный момент в понимании поля. Я могу смотреть на поле из позиции «я», могу проецировать что-то из себя на себя, а могу попробовать увидеть происходящее через «мы». Концепция поля, как мне кажется, как раз показывает, что возникает некоторое мы: между людьми появляется возбуждение, понимание, связи. Целое становится больше суммы своих частей не потому, что появляются какие-то дополнительные элементы, а потому, что возникают связи.

Эти связи — отношения. Я начинаю как-то относиться к тебе, ты начинаешь относиться ко мне; возникают отношения. Они могут быть активными или неактивными. Например, у меня есть отношение к тебе, я надеюсь, что между нами есть отношения; есть отношения и с Лёшей. Даже если мы давно не виделись или почти не знакомы, я могу помнить человека, он может позвонить, спросить что-то — и не нужно заново создавать отношения с нуля.

Но прежде чем возникает отношение к тебе, должно появиться отношение мне. Я должен как-то идентифицировать то, что имею в виду: распознать это, что-то пережить по этому поводу. Тогда возникает отношение. Отношения запускают возможность контакта. Если пользоваться аналогией: я даю тебе свой номер телефона — появляется возможность контакта. Но позвонишь ты или нет — отдельный вопрос. Когда звонок произошёл, возникает контакт.

При этом здесь нет жёсткой последовательности, будто одно обязательно появляется только после другого. Отношение к тебе возникает на фоне отношений «мы», и наоборот. Возможно, мы просто смотрим на это с разных сторон. Когда я бросаю взгляд на толпу людей в метро, большинство я вообще никак не идентифицирую: моё внимание ни за кого не цепляется. Но что-то может привлечь внимание — яркое, тусклое, колючее, неважно какое, — и сразу возникает отношение. Внимание зацепилось, и у меня появилось отношение к этому человеку.

Есть знакомые ситуации: знакомый вагон, привычное место, где я всегда сижу. Я могу садиться туда автоматически, даже не замечая этого. Но если там окажутся неприятные мне люди, действия начнут разворачиваться иначе: в этой ситуации проявятся мои чувства. Я не отрицаю, что переживаний может быть очень много. Я возражаю только против того, чтобы рассматривать всё исключительно через них. Важно понять, что первично: где начинает выстраиваться поле и где начинает выстраиваться контакт.

Поле не начинает выстраиваться — оно постоянно есть. Начинает выстраиваться мой контакт с ним. Контакт — это способ менять поле. Сначала возникает мой отклик на ситуацию, какое-то движение к ней; затем, опираясь на это, я начинаю действовать. И через час в том же вагоне, на том же месте, но рядом с человеком с другим лицом, я могу совершать совершенно другие действия. Да и я сам за это время меняюсь.

Возникает вопрос: является ли частью моего поля то, чего я не осознаю, чего не обнаруживаю и никак не фиксирую? Можно ли это исключить из поля или нельзя? Для меня этот вопрос остаётся открытым. Основной критерий здесь — есть ли контакт, есть ли отношения, есть ли влияние. Это тоже система.

Если я сейчас поднялся и пришёл сюда, как меня привело поле? Я как часть поля оказался именно здесь, и интересно анализировать, почему это произошло. Иногда говорят: «Я пришёл, но одновременно меня сюда привело». Это не обязательно означает отказ от собственной активности. Скорее, я рассматриваю себя как часть поля. Можно сказать: я пришёл, но и икона меня привела; или я оказался среди этих людей, потому что до этого определился какими-то другими обстоятельствами. Это не снимает с меня ответственности, а описывает ситуацию иначе.

Если рассматривать себя как часть поля, то можно сказать: я оказался здесь в силу того, что это вызывало наибольшее возбуждение, было интереснее всего. Но у меня мог быть и план прийти сюда. Тогда я пришёл не только вслед за возбуждением, но и потому, что придерживался своего замысла. Я мог прийти, а мне здесь плохо. Могу подавить переживание, проигнорировать свои чувства, а могу дать им проявиться и спросить себя: почему в прошлый раз мне здесь было хорошо, а сейчас плохо? Тогда я могу уйти или не уйти. И тот, кто не уходит, потом может оказаться у терапевта.

Когда говорят, что поле привело меня на семинар, возникает вопрос о масштабе. Поле можно расширить до Москвы, планеты, Вселенной. Кто задаёт этот масштаб? Можно сказать: есть Москва, есть мой интерес, есть поле, в котором находится этот семинар, и мы идём на него. Но кому принадлежит сам семинар — мне или полю? Я точно не равен семинару, хотя являюсь его частью.

До того как я пришёл, семинар в некотором смысле уже был: была его идея, ожидание. Но именно этого семинара ещё не было. Были другие идеи, другие ожидания. Здесь важна и длительность во времени. Однако время для меня существует только как текущий момент, как настоящее. Всё остальное — мои воспоминания, прогнозы, ожидания, фантазии. Возможно, наши воспоминания более или менее похожи, и тогда возникают общие воспоминания, но это не просто нечто объективно данное: кто-то может сказать, что там была галлюцинация, пустота или что-то ещё.

Поэтому выражение «поле меня привело» — это термин, в котором активность помещается в поле, выносится за пределы себя. Мне кажется, это не вполне точный подход. Если поле — это единство среды, ситуации, моего окружения, меня и другого, то это единая система. Я выбираю идти туда, потому что у меня есть договорённость с людьми — даже с теми, кого я ещё не знаю. Но тогда возникает вопрос: кому принадлежит эта договорённость, где она существует и откуда возникла?

Договорённость принадлежит отношениям между нами. Её нельзя просто взять с полки или свести к одному человеку: она существует между людьми. Это относится к психической реальности. И тогда следующий вопрос: кому принадлежит эта психическая реальность — людям или полю?

Энергия никуда не девается: человек передаёт её другим людям, а они чувствуют благодарность от того, что помогли ему. Энергия остаётся у них в виде каких-то эмоций, внутреннего переживания; они могут сделать дальше что-то хорошее. Она не уходит в ноль, а постоянно перетекает из одного в другое. В цикле контакта нет такого, что у меня, у кого-то другого или в какой-то точке всё становится нулём. Возбуждение, интерес или что-то ещё переходят из одного места в другое. Это была важная мысль предыдущей парадигмы.

Тогда вопрос не в том, чтобы удовлетворить собственную потребность, а в том, чтобы участвовать в этом накоплении. Например, я могу сидеть, сдерживаться, злиться, стыдиться, молчать. Раньше, когда я занимал более конкурентную позицию, я думал: почему не я это сказал? Я оставался со своим возбуждением. Потом я стал принимать другое: главное, чтобы это было сказано. Кто-то произнёс — и у меня сразу выдох. Неважно, кто выразился: это выразилось, распределилось, и в поле, в том числе у меня, стало легче.

Пока я был отсоединён от поля, всё переживалось как моё личное и индивидуальное. Потребность может быть твоей, а может и не быть твоей, хотя ты как-то её ощущаешь. Но идею потребности трудно увязать с предыдущей парадигмой: здесь пока виден конфликт. Вернее, речь не столько о потребности, сколько о желании. Желание гораздо сложнее. Я иду за возбуждением, которое возникло вместе с другими; затем я называю его словами, и оно становится желанием: «Я хочу того».

В самой идее потребности, кажется, заложена избыточная персонализация. Важно не столько спрашивать, что именно является моей потребностью, сколько замечать появление желания, возможность хотеть и создавать что-то новое.

В терапии важно узнавать, в каком пространстве живёт клиент. Мы исследуем его психологическое пространство, то есть то, что он нам представляет. Но полезно понимать и его реальную среду: живёт ли он в городе или за городом, в каком месте находится, не светит ли ему постоянно яркий свет в окно. Возможно, его тревога связана с тем, что рядом ходит метро и он не спит. Для него это может быть настолько привычным, что он давно перестал об этом рассказывать. Но терапевту важно понимать, не чувствует ли он себя плохо потому, что среда просто не поддерживает его хорошее самочувствие. Важно также знать, как он питается, как организовано его время.

Нужно расспрашивать клиента о среде, в которой он обычно живёт, если мы хотим что-то о нём понимать. Следующий важный слой — его окружение. Клиент может рассказывать, что ничего не успевает, что всё плохо и всё не так. Тогда стоит спросить: есть ли в его окружении счастливые люди? Иногда этот вопрос зависает, и для человека становится удивлением, что среди значимых людей, родственников, знакомых почти нет ни одного счастливого человека. Тогда ему самому как будто естественно невозможно быть счастливым: окружение создаёт меня, а я существую в окружении.

Я всё время кого-то включаю в своё окружение, кого-то исключаю, но эти люди, безусловно, меня создают, как и я создаю их. Взаимное влияние и отношения весьма существенны. Обычно мы скорее спрашиваем о терапевтических практиках и гораздо меньше — о людях. Но важно знать более широкий спектр окружения: кто составляет его на работе, хорошо ли этим людям, каково качество этого окружения. Важно и то, способен ли клиент его менять, какие действия предпринимает, чтобы создавать своё окружение.

Часто такая задача вообще не ставится. Человек перестаёт с кем-то общаться, но это обычно не целенаправленное действие, а случайное: пропал интерес, что-то изменилось. Если я хочу организовывать свою жизнь, мне важно создавать окружение: реальное пространство, дружеское пространство, отношения с родственниками.

Нужно исследовать и ситуации, наиболее привычные для клиента: как он в них живёт, что с ним происходит, в каких условиях ему хорошо. Ситуации неуспеха и несчастья могут быть неприятными, но они понятны и знакомы. А ситуация успеха иногда совершенно непонятна: что с ней делать?

Когда клиент описывает ситуацию и своё окружение, он одновременно начинает что-то делать со мной как с терапевтом. Он создаёт ситуацию и включает меня в определённые отношения. Поэтому у меня есть два контекста, два пространства реальности. Первое — его психологическое пространство: там он находится, там он хозяин, а я могу возвращать ему что-то, исследовать, узнавать, распознавать, собирать новые связи. Второе — то, что называется контактом здесь, между нами.

Я могу узнавать что-то о его психологическом пространстве по тому, как он организует пространство нашего взаимодействия, как строит отношения со мной. Многое остаётся неясным по умолчанию, на что-то мы не обращаем внимания, но это проявляется через взаимодействие. Например, человек всегда жизнерадостно и монотонно рассказывает одно и то же, а потом удивляется, почему с ним никто не дружит. С ним невозможно разговаривать, невозможно находиться рядом: он жизнерадостен, но не взаимодействует.

Для него самого всё может выглядеть правильно: он готов всем помогать, всё делает хорошо и удивляется, что отношения почему-то не складываются. А мне рядом с ним страшно, хочется отойти, отключиться и больше не встречаться — именно из-за того, как он со мной взаимодействует. В его психологическом пространстве всё прекрасно, но то, что фактически случается в отношениях, можно изучать. Я могу возвращать это в терапию, обращать его внимание: сколько с тобой могут разговаривать другие люди, что происходит, когда они отворачиваются или дистанцируются.

Чтобы произошёл контакт, нам нужно совпасть в чём-то, чтобы совпали интересы. Например, мы говорим о машинах, и тебе интересны машины — тогда возникает точка встречи. Если же речь идёт о чём-то, что мне по-настоящему безразлично, я не соединяюсь с тобой: я тебя не замечаю. Я могу иметь о тебе предположения и прогнозы, могу проецировать на тебя свой интерес, но реальной встречи при этом не происходит.

Мы можем говорить об одном и том же, например о бюджете, но контакта не будет. Это будет информационный разговор, а не встреча. Важно замечать и создавать момент первичной встречи: когда я не только спроецировал на другого свой интерес, но подошёл и начал искать ту зону, где могу с ним встретиться. Здесь ещё ничего не интегрируется и не ассимилируется. Это именно поиск точки, в которой возможно соединение.

В зоне контакта энергия нарастает, и дальше я решаю, идти или не идти в контакт. Важно то, что происходит в момент встречи, в момент согласования. Я вижу человека среди других, что-то во мне подсказывает, что с ним можно поговорить. Я выбираю: подходить или нет. Я могу подойти и начать разговор, но формально начатый разговор ещё не означает, что мы встретились: точки встречи может не быть.

Например, я ехал в такси, и водитель сказал, что у них свои правила и его штрафуют. Я спросил: «Тебя штрафуют?» Он ответил: «Жалуйся мне, не жалуйся». Я сказал, что не жалуюсь, что меня тоже штрафуют. Он ответил: «А я штрафы не плачу». Вот здесь возник коннект. Я начал его расспрашивать, увидел его как человека, заметил его глаза, стал слушать. До этого можно было бы обмениваться репликами, но не встретиться. А если я не хочу с ним встречаться, то не прохожу эту точку, в которой проводок соединяется и начинает светиться.

Коннект можно описать метафорой проводов: коннект — это когда провода подсоединили, а контакт — когда в цепи пошёл ток. В реальных отношениях важно различать эти моменты. Я могу спросить клиента: «Что ты сейчас чувствуешь?» — а у него нет коннекта с темой чувств. Тогда я начинаю помогать создавать возможность говорить о чувствах, но он может быть к этому не способен и сказать: «Это ерунда, ваши чувства, не знаю, что с ними делать». В этой области у нас нет возможности соединиться.

Клиент пришёл ко мне решить какую-то ситуацию, и в этом мы можем встретиться: «Давай решать». Но мы переходим в другую область — и там коннекта нет. Можно сказать, что там нет и контакта, потому что мы даже не можем здесь встретиться. Поэтому важно различать формальный разговор, наличие информации и реальную встречу, а также замечать, как создаётся момент согласования интересов.

Когда мы говорим о поле, важно не обращаться с ним как со средой. Среда включает пол, потолок, свет и прочее. Поле же — более абстрактная концепция, пришедшая на смену концепции эфира, который все-таки мыслился как нечто материальное. С полем нельзя обращаться так же, как со средой, перечисляя составляющие: вот свет, вот стены, вот люди.

Я не уверен, что полю вообще можно дать определение. Но о свойствах поля, отличающих его от свойств среды, говорить можно. Само понятие полевой парадигмы существует не изолированно, а в контексте языка, где различаются полевая и неполевая парадигмы. Мы можем обсуждать свойства полевого, но не обязательно определять поле в общем виде.

Возникает вопрос: как мы вообще овладеваем понятиями? Не через определения. Ребенку показывают: «Это ложка, это вилка». Это номинативный акт, присвоение имени, а не определение. Определением было бы: «Ложка — это предмет, который...» Никто не овладевает языком через определения терминов. Сначала люди пользуются словами, а уже потом создают определения и правила грамматики.

Понятия понимаются через свойства и контекст. Контекстуальное обращение с понятиями — это не обращение через определение. Мы учимся тому, что есть женщины и мужчины, но ребенку не обязательно сообщают развернутое определение женщины или мужчины. Ему просто показывают: «Вот женщина». У разных людей этот процесс может происходить по-разному. Но без понятийного, категориального аппарата мы никуда не пойдем.

Я хочу обозначить несколько схематических моментов, связанных с тем, что здесь обсуждалось. Недавно я читал книгу о системе науки, и там наука определяется как деятельность, имеющая дело со знанием. Знание существует и в обществе — общее, житейское, — но есть и научное знание. Научным оно становится тогда, когда мы начинаем превращать что-то в понятие. В той мере, в какой нам удается приблизиться к строгости понятий, о которых идет речь, мы приближаемся к научности нашего разговора.

Наука держится на двух китах. Один — теория, которая имеет дело с понятиями. В основном мы здесь говорили именно о понятиях, и из этого образовывалась некоторая теория. Другой кит — проверка. Классическая схема науки идет от физики: ученый исследует предметы и данности мира, проводит лабораторный эксперимент, который подтверждает или опровергает гипотезу.

Сегодня эта схема усложнилась во всех своих частях. Предмет науки — уже не только физические объекты. Позднее появилась биология, серьезно развивавшаяся с XIX века. А мы вообще имеем дело с тем, что называем внутренней феноменологией, внутренними феноменами. Это одно из коренных понятий теории психотерапии. Когда речь заходит о дальнейших различениях этой феноменологии, появляются представления о феноменологическом пространстве и актуальном пространстве.

Есть наука в натурфилософской парадигме: мы имеем дело с природой. Если бы мы изучали Бога, то перестали бы заниматься наукой в этом смысле и занимались бы теологией, чем-то божественным, не связанным с природными феноменами. Говоря о внутренней феноменологии, мы все равно предполагаем, что имеем дело с природными, а не таинственными религиозными вещами.

Философия, в свою очередь, пытается выйти за пределы натурфилософии, где мы привязаны к природе, и говорить об абстрактных вещах, формулируя их строго. Совершенно строго это делает математика. Философская система Канта тоже пыталась представить достаточно строгие и абстрактные понятия.

В современной философской ситуации мне интересно направление радикального конструктивизма. Его можно рассматривать как фон наших натурфилософских изысканий, который дает универсальные понятия. Это понятия различения и наблюдателя. Все начинается с различения. Когда происходит различение, возникает метка: одна сторона различения оказывается помеченной. Здесь появляется понятие наблюдателя. Наблюдатель — это та помеченная сторона различения, можно сказать, сама метка. На обратной стороне различения находится неразмеченное пространство. И это неразмеченное пространство в принципе можно идентифицировать с понятием поля, натурализируя его.

Понятия различения, метки, наблюдателя и неразмеченного пространства образуют философскую базу, на которой можно строить и психоанализ, и гештальт-подход.

Особенность психотерапии в части метода заключается в том, что теория, формирующаяся в виде понятий, сама становится предметом исследования. Лев говорил о клиенте, который не может сказать, что чувствует. Что делает терапевт? Он учит его чувствовать, дает ему концепты, метки: «Вот это страх, а вот это радость». После этого с клиентом можно коммуницировать. Раньше этого у него не было, а затем это возникло конструктивным способом, и с этим уже можно работать.

То же происходит прямо на семинаре. Лев говорит: «Есть актуальное пространство», — и дает новое понятие, не обязательно формулируя его совершенно четко и строго. Но оно уже появляется в нашем общем пространстве, и мы начинаем на него реагировать: есть оно или нет, чувствую я его или не чувствую, такие у него параметры или другие. Это уже некоторый смысл, существующий в нашем сообществе.

Теория превращается в феномен каждого из нас, если говорить о внутренних феноменах. А если говорить о феномене «мы», то возникает некоторый общий, интерсубъективный феномен. Возникает рефлексивная циклическая связь: практика и наш опыт поддерживают теорию, а теория придает предметность нашему опыту. В этом, собственно, и состоит наука психотерапии.

Это не та наука, которая есть в академической психологии, где можно взять животное, зафиксировать его в станке, сделать фистулу и измерять, как выделяется желудочный сок, — павловский опыт. Это тоже психология, в ее классическом выражении. Когда я читал книги Леонтьева и его товарищей, я обратил внимание: там речь идет не о сознании, а о жизни сознания. Классическая академическая психология в значительной степени изучает биологию.

Поэтому сильны позиции тех, кто изучает не просто сознание, а то, как оно представлено в мозге, — нейрофизиологии. Она дает четкий фундамент для размышлений об истинности. Но когда говорят, например, о зеркальных нейронах и о том, что из них возникают определенные феномены, это мало говорит мне о самом феномене. Зеркальный нейрон он или не зеркальный — это одно, а феноменологический опыт — другое.

Биология и психология — разные науки: у них разные предметы, методы и понятия, хотя в каких-то местах они могут пересекаться. Нужно находить между ними структурные сопряжения. Тогда можно опираться на данные о функциях различных областей мозга и соотносить их с психическими функциями.

Помимо физиологии, изучающей клеточные, телесные и нейронные основы психических процессов, есть экология, которая занимается полевым наблюдением и полевыми феноменами на уровне биологии. Это другая история. Однако в экологии тоже существует много определений и различений факторов, присутствующих в поле: среды, климата, воды, воздуха. Экология — часть биологии, хотя это само по себе интересное утверждение.

Важно, что, говоря о поле, мы не можем существовать вне физического мира. Поэтому в нашем поле всегда присутствует и какой-то физический мир, если мы остаемся на этой философской позиции.

Еще одно важное поле, которое мы упускаем, — семантическое. Если мы находимся в совершенно разных семантических полях, то не будет ни встреч, ни коннектов, ни контактов. Если для меня экология означает одно, а для вас — совершенно другое, нам будет не о чем разговаривать: мы будем говорить о несоотносимых вещах. Взаимодействие не получится, пока мы не договоримся, что подразумеваем под тем или иным словом. Тогда и возникает семантическое поле, в котором возможно взаимодействие.

Но мы не всегда знаем, одинаково ли понимаем что-то или по-разному. Можно попросить дать определение синего цвета. Однако описание через длину волны — это скорее свойство синего, а не определение. Мы видим свет синим и говорим: «Это синий». Люди называли его синим задолго до открытия электромагнитных волн.

Не надо смешивать определение и свойства. Синий цвет — это то, что мы видим как синий; его невозможно полностью определить через физические параметры. Можно сказать, что определённая длина волны воспринимается нами как синий цвет, но это всё равно не определение. Если мы не придём к общему пониманию и не договоримся о рамках, нам будет трудно создавать теории.

В работе с клиентом это особенно важно. Если вы не находитесь с ним в общем семантическом поле и не понимаете, как он мыслит, вы будете навязывать ему что-то непонятное, наклеивать интроекции. При несовпадении семантических позиций терапия как научная работа не складывается. Без семантического аппарата понимание не работает.