Цикл контакта и идентичность

О. Е., по моей памяти, — это скорее философская концепция; он добавил сюда Рейс Трайл и всё остальное. Хорошо бы иметь и историю культуры. Я думала, что у них есть какой-то уровень академического образования, что среди них есть психологи, но у меня с этим серьёзные проблемы.

Перейдём к задаче. В этой короткой реплике для меня было очень много энергии: получается, если у меня нет академических знаний, то я вроде бы не могу стать терапевтом. И когда Леонид говорит: «Катефицируюсь, катефицируюсь», — я прямо чувствую, что это слово для меня многое объясняет. С сегодняшней точки моей теоретической жизни это больше похоже на искусство: не на науку, не на теорию и не на попытку объяснить всё существующими академическими дисциплинами. Наверное, это действительно больше про искусство.

Мне хотелось это отметить не в качестве ответа на вопрос, нужны ли тридцать лет академических знаний или речь о чём-то другом. Потому что подготовка гештальттерапевта предполагает диплом психолога, врача или педагога. Получается, что 35–36 процентов людей не имеют базового академического образования. В общем, это правда, хотя, конечно, касается не всего. Но эти темы объединяет одно: мы не всегда замечаем, что происходит в контакте. Этот момент постоянно выпадает из внимания, поэтому я к нему и обратилась.

Если говорить о цикле контакта, я считаю, что это одно из гениальных достижений гештальттерапии. Для меня цикл контакта — это описание формирования нового опыта: нового представления о мире, о себе, по существу — формирования новой жизни. Здесь, однако, есть некоторое смешение. Когда говорят о цикле контакта, иногда имеют в виду межличностный, индивидуальный контакт, а иногда — внутренний процесс формирования нового опыта. У тех же Польстеров, когда их читаешь, не всегда понятно: они описывают контакт как формирование опыта или как процесс взаимодействия.

На мой взгляд, с этим связаны многие трудности в терапии, например идея конфлюэнции второго порядка. В текстах, которые я читала, в лучшем случае можно найти её описание. Березовая и Иванова в своей книге приводят случай: муж говорит жене: «Пойдём сегодня в ресторан», она соглашается. Потом муж предлагает остаться дома, жена снова говорит: «Да». Затем он предлагает пойти к друзьям — и она опять соглашается. Это описывается как пример конфлюэнции второго порядка.

Но мне кажется, что сама возможность такой идеи сомнительна. Получается, что вместо собственных желаний у жены возникает желание мужа. Однако мы никогда непосредственно не можем знать желания другого человека. Мы можем узнать о них, только если он нам сообщает. Тогда мы можем соглашаться или не соглашаться — по разным основаниям. Например, мне важно провести время с мужем, и не так существенно, где именно: в ресторане, дома или у друзей. Или же мы вообще не можем встретиться в своих желаниях. Если другой ничего не говорит, мы можем только строить предположения.

Поэтому нет большого смысла говорить о конфлюэнции второго порядка как о знании ощущений другого человека. Конфлюэнция первого порядка — это когда я не замечаю собственных ощущений и действую автоматически. А второй порядок, как предполагается, означает, что я замечаю и свои ощущения, и ощущения другого. Но это невозможно: это уже проекция. В более проективной модели такое можно рассматривать, но важно прямо признавать, что это именно предположение.

Если мне кажется, что у другого ослабел контакт, я могу сказать только: «У меня сейчас ослабло чувство контакта» или «Мне кажется, что между нами стало меньше контакта». Я не могу констатировать состояние другого как факт. Если я предполагаю, что это моя проекция и у другого может быть нечто своё, тогда мы имеем дело с предположениями, а не со знанием.

У меня нет готовой теории в строгом смысле слова. Скорее, есть определённые представления, которые ещё не прошли настолько глубокую обработку, чтобы я смело называла их теорией. Тем более я не хочу слишком уверенно утверждать, что располагаю завершённой эпистемологической позицией. Пока мне точнее говорить именно о представлениях.

Если думать о цикле контакта как о цикле индивидуального опыта, он напрямую связан с патологией. На каждом этапе цикла нам важно отнестись к собственным мыслям, чувствам и решениям. От относительного равновесия, в котором мы находимся, возникают возбуждение, раздражение, ощущения, говорящие о том, что нам чего-то хочется или, наоборот, что есть нечто лишнее, от чего нужно освободиться.

Во многих случаях нам достаточно автоматических действий: мы действуем по привычным схемам, о которых говорят физиологи. Такая внутренняя работа начинается тогда, когда мы сталкиваемся с чем-то, чего не можем сразу понять, пытаемся поступить привычным способом и получаем определённый результат.

Первое, что нам необходимо, — осознать чувства, о которых свидетельствуют собственные ощущения, идентифицировать их и признать: именно это я сейчас испытываю, именно в этом контексте и именно таким образом. Этот процесс я скорее назвала бы идентификацией. Наши переживания говорят о том, как в дальнейшем будет происходить идентификация состояния и какой опыт из этого сложится.

Приведу пример из психотерапевтической практики. Терапевт говорит, что каждый раз с одним клиентом они зависают в совершенно бесполезной конфронтации, и она хотела бы понять, что с ней происходит. Я прошу привести конкретный пример. Терапевт рассказывает, что ей кажется: сложность клиента в том, что люди не очень хотят с ним общаться. Ей трудно с ним конфронтироваться, и она чувствует, что с ней начинает происходить что-то похожее на то, что, вероятно, происходит с клиентом в обычной жизни.

Она описывает, как клиент небрежно сидит на стуле, и говорит ему: «Ты смотришь на меня как на муху». Когда я спрашиваю, как она воспринимает это его поведение, она объясняет: если бы перед ней был какой-то посторонний представительный человек, она бы подумала: «О-о-о», — и отошла бы подальше. Но если бы это был близкий, родной человек, она бы очень осторожно и нежно сказала, что, как ей кажется, между ними есть такое отношение.

Здесь важно, как она идентифицирует собственное чувство. Она испытывает ощущение отвержения и может признать, что ей действительно неприятно. Но ей мешают представления о том, чего вообще нельзя делать терапевту, как должен вести себя терапевт. Возможно, есть и страх: если она выразит клиенту своё отношение, он перестанет с ней работать.

Процесс идентификации чувства произошёл, но если дальше автоматически считать, что чувство обязательно нужно выразить, возникает прерывание. Это уже не вполне собственное действие, а следование некоторому правилу о том, как правильно, независимо от того, разумно ли это в данной ситуации.

В контексте здорового функционирования у неё есть вполне подходящий жизненный способ действия: дистанцироваться от человека, с которым она не хочет иметь дела. Но в терапевтической ситуации возникает вопрос: какова её потребность? Если в обычной жизни она воспользуется привычным способом, ей, вероятно, станет легче. Но тогда она потеряет терапевтическую позицию. Её потребность может состоять в том, чтобы оставаться терапевтом, и тогда необходимо идентифицироваться и с этой потребностью. Энергия злости может использоваться как энергия для последующего действия.

Если она понимает, что находится в терапевтической ситуации, она расставляет приоритеты. Возможно, для неё важнее сохранить терапевтическую позицию, чем немедленно избавиться от неприятного контакта. Это тоже решение, и, если она принимает его как своё, она идентифицируется с ним. Если же она не принимает решения, но начинает избегать клиента или вести себя так, что тот делает ещё больше попыток втянуть её в бесполезную конфронтацию, значит, она не определилась, что с ней происходит.

Если она принимает терапевтическую ситуацию, даже оставаясь неуверенной или испытывая неприятные чувства, ей предстоит найти, какое действие в этом контексте будет ей соответствовать. Какой бы выбор она ни сделала, здесь происходит процесс идентификации. Идентификация — это не только распознавание: «Кто я?» В этой точке, когда чувство определилось, я ещё и делаю себя тем, кто выбирает определённое действие. Разница между распознать и сделать, конечно, условна, но для меня она важна.

Терапевт может осознать потребность быть связанным с клиентом и понять, что здесь она не удовлетворяется. Тогда ему придётся удерживать себя в этой ситуации или признать, что он не может дальше вести клиента. Но в таком случае он не обязательно теряет терапевтическую цель: он по-прежнему остаётся терапевтом, который пытается помочь клиенту. Если же он признаёт, что ситуация не входит в его компетенцию, это тоже может быть его действием и его выбором.

Мы знаем и такое прерывание, как ретрофлексия. Терапевт может вообще не иметь идеи, что делать, и вместо интервенции начать забывать собственные чувства. Клиент ещё раз обидится, что-то скажет и уйдёт. Тогда терапевт может направить всё на себя и решить, что вообще не стоит иметь отношений, которые не приносят никакой пользы. Но если это его реальное решение, его нужно затем осуществлять и в жизни.

Важно, чтобы в ситуации прерывания человек признал и осознал: в тот момент он принял то техническое решение, которое видел наилучшим. Через два дня он мог бы придумать другой вариант, особенно уже зная последствия, но тогда это было лучшее из доступных ему решений. Если произошедшее не признаётся частью собственного опыта, оно не становится частью того, что человек действительно сделал и может осмыслить.

Это особенно характерно для терапевтов: они начинают выполнять технические действия, условно говоря, «играть в терапевта». Они действуют в соответствии со своим представлением о том, как должен работать терапевт, получают признание специалистов и считают это терапевтической работой. Но внутри этого нет, потому что человек не был в ситуации — он что-то изображал.

Тогда в терапевтической ситуации не происходит интеграции. Контакт был, но терапевтическая интеграция не состоялась — и это прерывание. Если я не распознал, в чём была моя ошибка как терапевта, если не отразил её, я остаюсь каким-то теоретическим терапевтом. Я не могу сказать себе: «Да, это было то, на что я был способен в тот момент». Даже если другие признают мою работу терапевтической или она соответствует каким-то требованиям, я не могу присвоить этот опыт, потому что сам в нём не участвовал целиком.

Можно делать какие-то правильные тексты или действия, исходя из того, как, по моему мнению, на этом месте должен вести себя терапевт. Но тогда остаётся нечто непроверенное, не присвоенное себе. Это похоже на желание считать себя очень хорошим: я думаю о себе лучше, чем проявляюсь в действительности, и не замечаю разрыва. С одной стороны, я считаю себя достойным человеком, а с другой — люди видят меня иначе: как лягушку, зелёную, холодную, скользкую. А я говорю себе: «На самом деле я белая и пушистая, просто я болела».

Пока внутри сохраняется этот образ себя — «белой и пушистой», — остаётся нечто, чего я не признаю. Тогда процесс становится очень мучительным: хвалят меня или ругают — это не даёт ясного опыта, признанного мной самим. Не появляется знание о том, на что я способен именно сейчас, в том числе как человек, который здесь и сейчас показал неудачную работу. Позже он может прийти и сказать: «Я и из этих лягушек могу сделать хорошую работу». Но в ситуации, в которой он оказался сейчас, этот опыт не отложился.

В этом смысле, как говорил Грабин, в контакте не может быть прерывания, если не было чего прерывать раньше. Если в происходящем здесь и сейчас мы не допускаем прерванности, возникает формирование идентичности, интеграция идентичности контакта. А если контакта не было, то и идентичность формируется иначе — на основании новых полученных переживаний.

Мне интересно обсуждать эти вещи как вопрос терапевтической реальности и базовых терапевтических понятий: что такое идентичность, энергия, чувство. Я говорю: «Вот такое чувство», — и для себя понимаю, что имею в виду. Но как я могу быть уверен, что другой понимает это так же? Его ощущение может быть совершенно иным, хотя мы предполагаем, что в чём-то они похожи.

В научном контексте важен слой описания самых простых, базовых понятий: почему мы понимаем их именно так, а не иначе. Прописывание этих вещей в теории и есть кодификация опыта, который первоначально дан нам цельно и нераздельно. Мы анализируем его, делим на части, даём этим частям названия, а затем работаем с символами. За символами может ничего не быть, а может быть то, что в них вложили другие люди.

Чувство никогда не существует само по себе. Если ты говоришь о чувстве, мне нужно спросить подробнее: как именно ты его ощущаешь? Возможно, ты опишешь его так, что я назову это другим чувством, но вполне смогу понять, о чём идёт речь. Мне кажется важным прописать ряд действий, которые позволили бы представить всё поле терапевтической теории как единое целое.

При этом в терапевтической позиции важно говорить о реальности и целостности. Это можно рассматривать и эстетически. Например, честность с самим собой — в каком-то смысле эстетическая вещь. То «поганое чувство», которое возникает при разрыве между образом себя и тем, как ты проявляешься, тоже относится к эстетике. О ней много говорят и пишут, но чаще теоретически. А здесь появляется материал, на который можно действительно смотреть такими глазами.

Вот сидит лягушка, которая думает, что она белая и пушистая, а все вокруг видят её зелёной и холодной. Существенно, что человек может узнать это: увидеть, что он зелёный, почувствовать, что он холодный. Но идеальный образ, который он себе нарисовал, иногда всё же в жизни подтверждается. Например, клиентка впервые увидела себя на видеосъёмке и знала, что получилась плохо, хотя может получиться хорошо. Откуда она это знала? Ведь бывают ситуации, когда она действительно красива и хорошо выступает. Но это не отменяет того, что в конкретный момент плохая запись была её случаем.

Не значит, что мы не должны думать о прошлом, о том, что нам удавалось, или мечтать о будущем, о том, какими хотелось бы стать. Но твёрдое основание — узнавать, что происходит сейчас. От этого основания можно двигаться дальше, если есть время и силы. При этом сегодняшний опыт не гарантирует, что завтра всё удастся так же. Важно признать: сейчас есть разница между внутренним и внешним. Но ещё важнее — идентифицировать себя с тем, что происходит в данный момент, а не только замечать расхождение.

Я вспоминаю свой первый опыт на первой ступени в институте. В группе меня спрашивали: «Что ты сейчас чувствуешь?» — и подсказывали варианты: радость, злость, страх. Я соглашался. Потом, когда меня спрашивали о чувствах, я стал говорить: «Сейчас я чувствую то-то и то-то», — как меня научили. Но что тогда такое злость? Я называл свои переживания так, потому что это было положено, потому что так, казалось, чувствуют все и так видят мои чувства.

С одной стороны, это похоже на приспособление: человек пытается сказать то, что от него ожидают, следовать правилам, которые другие, как ему кажется, знают лучше. Это можно принять за слияние. С другой стороны, интроицирование — необходимая часть обучения и развития. Мать делает с ребёнком нечто похожее: обучает его словарю, даёт названия комплексу ощущений, который он испытывает. После этого эти слова могут стать его собственными.

Если человеку, пришедшему на тренинг, обучение или терапию, удаётся воспользоваться тем новым, что ему предлагают тренер и группа, он может в какой-то степени восполнить недополученный в детстве опыт и достроить свою идентичность. Другое дело, если он занимается самообманом, принимает в себя нечто без проверки и этот самообман поддерживается окружающими. Заранее ответить, где здесь развитие, а где нет, невозможно; если бы это было возможно априори, наша работа была бы не нужна.

Если человек говорит: «Меня так назвали, а потом я стал примерять это название к разным ситуациям и обнаружил, что оно действительно подходит», — это уже не простое интроицирование. Интроицирование не является однозначно отрицательным или положительным: важно, становится ли полученное слово частью собственного опыта.

Терапевтическая наука отличается от естественных и гуманитарных наук тем, что создаёт свой предмет. Мы говорим: «Это такое чувство», — человек принимает это знание и в некотором смысле создаёт это чувство в себе как различимое переживание. Затем мы работаем с ним уже как с существующим предметом. Но он существует в определённом сообществе, например в гештальт-сообществе. В другом сообществе те же слова и термины могут означать нечто неожиданно другое.

Развитие гештальт-подхода как науки заключается в том, что мы всё подробнее описываем свой опыт, создаём собственный словарь и собственное поле. При этом это поле может соприкасаться, сливаться и находиться в динамическом взаимодействии с полями других подходов, потому что они занимаются похожей деятельностью, но исходят из других позиций. Если теория хорошо описана, она становится практичной и устойчивой.

Идентичность контакта не является чем-то стабильным и неизменным: она трансформируется, становится более ясной. Важно спросить, что мы называем идентичностью. Это некоторый образ себя, представление о себе — то, что в теории помещают в Personality. По большому счёту, это и социальная роль, и социальная позиция. Поэтому идентичность оказывается не только личным, но и социальным феноменом.

Если между тем, как я себя представляю, и тем, как я существую в контакте, есть совпадение, возникает чувство гармонии. В сообществе получение терапевтической идентичности и её присвоение через признание других — действительно важная часть процесса. Но этого недостаточно, если не запущен внутренний процесс собственного узнавания и присвоения опыта. Никакое осознание не будет принято, если опыт не присвоен. Здесь важнее внутреннее согласие с собой, чем заранее полученное подтверждение извне.

Например, если терапевт работает, у него не происходит грубых нарушений, клиенты уходят удовлетворёнными и получают то, ради чего пришли, коллеги могут признавать его работу терапией. Хотя иногда это признание может быть просто вежливостью коллег или студентов. Поэтому одного внешнего критерия недостаточно. Клиент может уйти быстро, и всё же остаётся вопрос: произошёл ли контакт, появился ли у него новый опыт, можно ли считать результат терапевтическим?

Если я включилась в работу, приняла решение, выложилась и в итоге получила отрицательный результат, я могу признать, что ошиблась. Это неприятно, но такое признание становится некоторой платформой безопасности. Если результата нет, а я не признаю, что моя идея оказалась незащищённой, и начинаю убеждать клиента, что всё было правильно и полученный результат хорош, тогда возникает искажение опыта. Важно присвоить и негативный результат, а не отменять его.

Это не столько история о прерывании в постконтакте, сколько история о присоединении опыта к постконтакту. В постконтакте возможны трудности с ассимиляцией, но не обязательно потому, что сам контакт был неудачным. Человек может не переваривать опыт по причинам, которые не относятся непосредственно к этой ситуации: из-за прошлого опыта, особенностей своей жизни, недостаточной внутренней готовности. Можно сказать: дело не всегда в том, что было сказано или сделано что-то не то; иногда сам организм пока не может это «переварить».

Хорошая чувствительность позволяет различать эти вещи. Есть внешние признаки того, как прошёл контакт, но важно и то, что человек ощущает внутри. Это похоже на ситуацию с едой: можно знать, что блюдо вкусное, но одновременно помнить, что потом от него бывает тяжело. Такая чувствительность обращена и к прошлому, и вперёд: она помогает учитывать последствия опыта, а не только немедленное удовольствие.

Возник вопрос, что значит «выложиться» или «вложиться» в контакт и как определяется полнота этого вложения. Здесь много интроектов, которые могут мешать: например, убеждение, что нельзя быть избыточным, нельзя занимать слишком много пространства, нужно только давать пространство клиенту. Но речь не о том, чтобы действовать за клиента. Скорее, о готовности отвечать за себя и за то, что происходит между нами.

Подтверждение можно получать от других людей, из внешнего мира, а можно находить внутри себя — как внутреннее право. Иногда это связано с тем, что я могу точно выразить свои чувства и при этом помнить о цели, с которой нахожусь в контакте. В упражнениях, где участники играют с позиции клиента, становится заметно: недостаточно произнести правильные фразы. Можно говорить очень корректно, но не передавать себя. А можно сказать негромко и просто, но действительно дать почувствовать эмоцию и присутствие.

Важно показывать себя в контакте. Если я не задействую живую, уязвимую часть себя, а действую только из идеально «розового и пушистого» образа, который тоже вроде бы мой, то какая-то часть меня остаётся вне контакта. Это можно сравнить с переживанием после травмы: когда я сломала ноги, прежний образ себя уже не вполне соответствовал реальности. Если бы я продолжала действовать так, будто ничего не изменилось, это было бы очень болезненно. Новый опыт требует изменения образа себя.

Интеграция опыта в постконтакте вполне может не произойти сразу, даже если человек потом возвращается к пережитому. Невозможно всегда точно доказать, почему это случилось: иногда кажется, что опыт не был интегрирован, хотя на самом деле процесс просто требует времени. Ассимиляция требует другого контекста, чем сам цикл контакта. И для полноценного, осознанного вывода действительно нужно время.

Помимо времени важна готовность принять то переживание, которое возникло. Например, терапевтический процесс может завершиться, а человек чувствует печаль. Это переживание кажется неуместным: вроде бы процесс был хорошим, всё получилось, значит, нужно радоваться. Но если от печали отбиваться, ассимиляция не происходит. Естественно, когда альпинист забирается на вершину, покоряет её, стоит там — и печалится. Принять это переживание как раз и значит действительно завершить. Очень часто люди думают, что в завершении должна быть радость, хотя до этого всё было нормально. Но завершение даже хорошего процесса связано с тем, что на него было потрачено время и энергия. Это может ощущаться печально.

Иногда человеку кажется, что он не вложился, не сделал чего-то до конца и не получил опыта. Тогда остаётся сожаление о недоделанном, а идентичность не формируется: невозможно признать ни свою ошибку, ни то, что с тобой вообще что-то произошло. Особенно это бывает в начале, когда много тревоги, страхов и избытка собственных желаний. Тогда тактика сдерживания может защищать, но одновременно лишать возможности получить опыт.

При этом удовлетворённость не всегда приходит сразу. Можно сделать что-то важное, а тело ещё остаётся напряжённым; эмоционально человек может не успеть за тем, что уже произошло. Не стоит требовать от себя немедленной радости и расслабления. Контактное чувство в этом смысле полезно: оно не позволяет мгновенно во что-то влюбиться и даёт возможность постепенно развернуть, прожить и присвоить полученный опыт.

Внутри терапии мы говорили о процессе и о ситуативных идентичностях. Клиент обсуждает конкретную ситуацию: «В этом контексте я обнаруживаю, что я такой». Невозможно говорить об этом вообще, не зная конкретной ситуации, которая в данный момент обсуждается.

Можно работать, например, с болезнью, когда происходит принятие нового. Но в отношениях с терапевтом мы обсуждаем конкретную ситуацию терапевтической деятельности. Когда мы говорим о клиенте вообще, не понимая, какая именно ситуация сейчас рассматривается, мы не можем точно сказать, с чем работаем.

В долгосрочной практике с клиентами можно говорить о том, что человек вкладывается в свою терапевтическую идентичность, что укрепляется его взрослая позиция. Но я не думаю, что существует какая-то одна идентичность, которую обязательно нужно перерастить или, наоборот, специально проращивать.

Когда мы решаем новую ситуацию, идентифицируем чувства и потребности, выбираем, принимаем ответственность за то, какое решение для меня в этой ситуации лучше, решаемся действовать и находим действие, — этот процесс происходит у клиентов так же, независимо от того, кто перед нами.

Мне кажется, это как раз объясняет, почему практика не может полностью опираться на теорию. Идентичности клиентов слишком уникальны, чтобы говорить о них в общем виде. Сам процесс понятен, но то, какая именно идентичность будет развиваться, всегда зависит от уникальной ситуации.

В терапевтическом пространстве многое со временем становится навыком, а иногда и привычкой. В некоторых ситуациях привычного способа действительно достаточно. Но если становится ясно, что этого недостаточно, требуется больше осознанности: точнее понимать, какой сигнал был получен. Для этого не обязательно искусственно замедляться, но важно не разгоняться настолько, чтобы перестать себя слышать. Когда я уже быстро говорю и действую, а сигнал только пытаюсь считать, чувствительность обычно снижается. Для меня разогнаться — один из надёжных способов эту чувствительность потерять.

У нас уже заканчивается время. Давайте оставшиеся пятнадцать минут, до без четверти десяти, посвятим завершающему шерингу и поделимся впечатлениями. На этом предлагаю закончить.

И ещё организационный момент: мы собираем по 300 рублей на издание сборника. Это не обязательно: если сейчас нет денег или не хочется сдавать, не сдавайте. Но если кто-то сможет внести, это поможет нашему общему делу. А теперь давайте перейдём к шерингу и завершим.