Родители и дети в стрессовой ситуации.

Отлично. Люди параллельно интересуются, как попасть, поэтому я теперь буду себя видеть. В любом случае те, кто не попадут сегодня к нам в Zoom, смогут увидеть это в записи. Надеюсь, с этой минуты мы уже прямо от начала до конца дойдем. Как-то дойдем.

Сегодня увлекательная тема — работа со стрессом у детей и подростков. У нас в гостях Шапель Анастасия Юрьевна — практикующий психолог, гештальт-терапевт, супервизор, преподаватель и просто невероятный человек с большим объемом знаний. Сегодня она расскажет лекцию о родителях детей в стрессовой ситуации.

Мы, конечно, сместимся по времени: сейчас у нас уже 22 минуты, думаю, закончим примерно в 45 минут. По формату будет 50 минут лекции и около 20 минут на вопросы. Обязательно воспользуйтесь этой возможностью, обратите внимание на Настю и на все ее знания. Сегодня будет только капля в огромном океане: Настя ведет много специализаций по работе с детьми, семьями, арт-терапией. Если вам интересны эти темы, обязательно обратите на нее внимание.

С очередным понедельником нас всех, с вкусными завтраками. Это будет завершающая лекция этого сезона. Мы заметили спрос и по осени очень постараемся продолжить такие марафоны, затрагивая актуальные для того периода темы. Если у вас уже есть интересы и предпочтения, пишите нам, кого вы хотели бы увидеть и послушать, какие темы для вас актуальны.

А сейчас отправляемся на встречу с Настей. Я только попрошу дать мне разрешение для демонстрации презентации.

Так как мы в прямой трансляции, если вы хотите попасть на эту лекцию, пожалуйста, пишите мне напрямую в мессенджер, как вы подписаны в Zoom, чтобы я знала, кого принять. Так как идет атака, имен я не знаю: здесь могут быть подписаны «айфон Жанны» и так далее. Мы сохраняем безопасность Zoom, поэтому прошу отнестись с пониманием и писать мне в личные сообщения.

И, как обычно, пишите вопросы в чат, в комментарии. Я буду видеть вопросы на Facebook и смогу их озвучивать Насте. Разрешение я тебе дала, все в порядке.

Я тебе тоже рада. В общем, у нас попытка номер два войти в тему стресса в контексте детей и родителей. Будем запускаться.

Что вообще подразумевается в контексте нашей тематики под стрессом и под событиями, с которыми мы сталкиваемся в жизни? Конечно, не все события мы можем охарактеризовать как стресс: у каждого из нас чувствительность и определение ситуации как стрессовой будут индивидуальными, на это влияет ряд факторов. Но важно обратить внимание: в жизни есть и солнечные события, и печальные, условно говоря, «тучки». И очень радостные, и очень печальные события нашей нервной системе тоже бывает непросто переработать.

Внешняя среда воздействует на ребенка или взрослого, независимо от возраста, и это воздействие вызывает определенную реакцию. Я сейчас буду говорить банальные вещи, но моя задача — все структурировать, потому что я сталкиваюсь с большой путаницей в понимании травмы, стресса, того, что можно и чего нельзя делать. Будем раскладывать все по полочкам.

Если на меня воздействует внешняя среда, у меня возникает определенная реакция. Условно она может быть трех типов. Первый: я понимаю, что ситуация мне знакома, у меня есть опыт того, как на нее реагировать. Я знаю, как с ней справляться, и чувствую себя примерно как улыбающийся смайлик.

Также я могу столкнуться с незнакомым внешним воздействием, но точно знать, что за плечами у меня огромный опыт поддержки. У меня развита исследовательская активность, я хорошо, творчески и быстро приспосабливаюсь, у меня есть позитивное представление о себе. Тогда, встречаясь с внешним воздействием, я опираюсь на этот накопленный опыт, использую свои знания о себе. Я творчески приспосабливаюсь, могу в дальнейшем использовать ситуацию для исследования, несмотря на аффект, с которым непосредственно столкнулась.

Но бывает, что я встречаюсь с новой ситуацией, а способы у меня старые, и я понимаю, что не знаю, как с ней совладать. Что бы я ни делала, ничего не получается. Например, я привыкла открывать дверь вправо, а после того, как поменяли петли или перевесили дверь, она открывается влево. Даже здесь я могу столкнуться с дополнительной фрустрацией.

Тогда у меня нет исследовательской активности и творческого приспособления. Возможно, я долго находилась в стрессовых ситуациях, у меня сформировалось искаженное представление о себе как о плохом человеке, и это воспринимается личностью как катастрофа. Дальше я могу выдавать реакции, которые мы охарактеризовали бы как реакции на стресс.

Если упрощать, стресс заставляет меня мобилизоваться: все силы организма активируются в ответ на стрессовые факторы. По сути, я превращаюсь в своего рода железного человека, когда все костюмы, которые у меня есть, начинают активироваться и должны ко мне прилететь, чтобы я могла справиться с этими факторами.

То, как я буду воспринимать сложность или событие, — это моя реакция. С одной стороны, я как человек дезорганизована, будто зависаю, моя нервная система пытается найти выход. Я могу замирать, убегать, атаковать — все знают эти реакции, которые дала нам природа. Задача, которая стоит передо мной как перед личностью, — перестроить привычные реакции на новые, более соответствующие изменившимся условиям.

То есть я столкнулась с незнакомой ситуацией, и, если все в порядке, происходит мобилизация: ко мне прилетает этот железный костюм, который дает возможность справиться с новыми обстоятельствами. Этот опыт записывается в мое Personality, в мое знание о себе: я такая молодец. Но так бывает не всегда.

В контексте стресса нам нужно понимать понятие окна толерантности. Это способность что-то переваривать: мой контейнер, жизнестойкость, особенности нервной системы, то, что я могу помещать в это окно толерантности, в переносимую повседневность. Чаще всего жизнь находится именно в этом окне. Например, у меня или у ребенка есть утренние ритуалы, он к этой ритуальности привык, все закономерно и спокойно.

Но в этом окне толерантности невозможно находиться все время. Его важно расширять, потому что психика ребенка не константна, она находится в процессе развития, развивается личность, а значит, увеличиваются и возможности.

На то, как я буду воспринимать ситуацию, влияет, например, врожденная уязвимость организма. Если я склонна к заболеваниям, если это соматически ослабленный ребенок, внешняя среда в большей степени будет выводить его за пределы окна толерантности. Нужно учитывать и особенности нервной системы. Есть дети с чувствительной нервной системой, очень впечатлительные, и этот фактор нельзя игнорировать.

Важно учитывать внешние события, в которых находятся ребенок и семейная система. Если ребенок постоянно находится в стрессе, он все время будет давать реакцию, выходящую за пределы окна толерантности. Когда мы говорим о работе с травмой, важно понимать, что ее проработка возможна только тогда, когда ребенок находится в безопасности. Если же он находится в стрессе, внешние события будут все время подливать масла в огонь, приводить к истощению нервной системы, к бесконечной выработке гормонов, отвечающих за стресс и мобилизацию. В результате мы будем видеть ребенка, который как-то приспосабливается.

Нужно учитывать убеждения родителей ребенка — наши пресловутые интроекты, без которых никуда не уедешь. Значение имеют убеждения родителей об отношении к миру, восприятии мира, о том, как они воспринимают ребенка и себя как родителя, как взаимодействуют с внешним миром. Все это они транслируют ребенку.

Безусловно, нужно учитывать навыки и умения справляться со стрессовой ситуацией. У всех нас были такие опыты, и важно их ассимилировать, чтобы можно было на них опираться. Как показывает практика, мы могли пройти огонь, воду и медные трубы, если смотреть на линию жизни, но в нашей картине мира представления об этом опыте как будто нет. Я каждый раз начинаю все с белого листа — это проблема с ассимиляцией. Поэтому важно вспоминать ситуации, в которых я уже с чем-то справлялся. Вы стопроцентно справились с одним из самых серьезных стрессов: вы родились и как-то преодолели этот путь.

Еще нужно понимать, какие адаптивные механизмы есть у ребенка и у родителей. Сейчас я говорю в большей степени о ребенке: мы будем смотреть на то, что с ним происходит. Насколько слабы его механизмы приспособления или, возможно, они вообще отсутствуют? Они отсутствуют при полном истощении нервной системы. Ребенок просто не может использовать эти адаптивные механизмы, не адаптируется к условиям, в которых находится.

На окно толерантности обязательно влияет и представление ребенка о себе. Чем ребенок младше, тем меньше у него представлений о себе. До появления Я, нарративного Я, рассказа о себе, ребенка можно отнести скорее к биологическому существу. Как только появляется личность — условно в три года, хотя при задержке речи ее появление немного отодвигается, — формируется представление о себе, о том, что я могу о себе рассказать, то есть Personality, какая я.

То, чем наполнена эта Personality, тоже имеет значение. Если я считаю себя плохой, неумехой, некомпетентной, то, попадая в ситуацию, которую нужно преодолеть, скорее пойду по пути пассивности, а не активности, потому что уже не верю в себя.

В контексте детей обязательно важно учитывать своеобразие мышления. Именно на этом чаще всего ломают копья люди, работающие со взрослыми и пытающиеся перейти в детскую психологию. У ребенка мышление развивается. Здесь хочется сделать упор на пресловутом эгоцентризме.

Эгоцентризм заключается в том, что ребенку тяжело понять: кто-то в ситуации может испытывать переживания, отличные от его собственных. Если обратиться к классике, к Пиаже, то приблизительно в возрасте восьми-девяти лет этот эгоцентризм становится базой для развития эмпатии, для способности сопереживать другому. До этого мы эгоцентричны.

И это было бы еще полбеды, если бы ребенок просто думал, что все переживают так же, как он: если мне грустно, то всем вокруг грустно. Но эгоцентризм еще и усугубляет проживание ребенком стресса. Так как у ребенка нет ничего, кроме его личности, его самого, дети склонны обвинять себя в происходящем.

К сожалению, попадая в стрессовую ситуацию, мы тоже регрессируем. Поскольку не можем повлиять на обстоятельства, мы идем по пути ребенка и начинаем атаковать себя: считаем, что виноваты, не справились. Тем самым мы снова укрепляем представление о себе. И эта песня хороша, начиная с начала: мы пошли по замкнутому кругу.

Есть и другая особенность мышления: граница Я у ребенка еще проницаема, ему тяжело отделить свое от чужого, свои переживания от чужих. Дети быстро заражаются, потому что есть зеркальные нейроны. Ребенок не может понять: это сейчас другой боится или я боюсь, другого будут ругать или меня будут ругать? Он все воспринимает за чистую монету. Эта особенность мышления тоже влияет на то, может ли он отделиться от ситуации.

Я делаю на этом упор, потому что иногда родитель попадает в стрессовую ситуацию и эмоционально ею захвачен, а ребенок оказывается сопричастен его переживаниям. Они вместе начинают переживать стресс, хотя сам ребенок не был помещен в стрессовую ситуацию. Это та самая невозможность отделиться.

Соответственно, дети больше склонны к слиянию. И, думаю, вы уже сами выстраиваете причинно-следственные связи: люди, которые в принципе склонны к слиянию, к симбиозу, к построению таких отношений, очень сильно включаются в дистресс другого. Все в стрессе.

Когда мы начинаем работать, особенно в начале практики, приходит клиент в тяжелой ситуации — и мы вместе с ним сидим и тупим, потому что я уже заразилась, слилась с ним. Все, я не знаю, куда идти.

Обязательно нужно учитывать возрастные особенности. Когда мы говорим об укреплении ребенка, его Я, жизнестойкости — а это своего рода профилактика того, как справляться со стрессом, — необходимо учитывать возраст. Ребенок не константен, его личность развивается, и у этого развития есть определенные этапы. На каждом этапе перед ребенком стоит задача, решение которой приводит к формированию новообразований: воли, компетентности, ощущения могущества, инициативности.

Когда ребенок приходит к нам в кабинет или когда мы сами являемся родителями, важно понимать, на каком возрастном этапе он находится, какие задачи должен решать сейчас, что он может и чего пока не может. Не нужно пытаться натянуть на ребенка то, что ему еще не соответствует. Задачи возраста здесь особенно важны: если мы знаем, что, например, с шести лет до пубертата у ребенка формируется компетентность, то можем укреплять ее и отзеркаливать ребенку его способности. Это будет складываться в его представление о себе и в дальнейшем поможет ему справляться со стрессовыми ситуациями.

Когда ребенок болеет, особенно если он госпитализирован, это стресс для родителя. Стрессом могут быть и возрастные кризисы, когда родители не знают, как их переживать и что является нормой. Даже возрастные страхи, которые естественны для развивающейся психики, иногда становятся причиной тревоги родителей: они начинают думать, что о них подумают, не они ли напугали ребенка. Родители в этот момент тоже могут становиться эгоцентричными, сосредотачивая все на себе.

Если ребенок не соответствует ожиданиям родителя, это также может быть стрессом: приходится перестраивать собственную картину мира. Я могла представить, как все должно быть, а оно складывается иначе. Мы влияем друг на друга, поэтому важно понимать, что именно является источником стресса: обстоятельства, затрагивающие всех, или мы уже сами становимся источником стресса друг для друга. О супружеских отношениях сейчас даже не говорим.

Когда семейная система попадает в стрессовую ситуацию из-за того, что стресс проживает ребенок, необходимо анализировать всю семью. Важно понимать, кто является свидетелем ситуации, а кто — ее участником: я сама участник или мы переживаем это вместе, либо я только наблюдаю. И психологу, и родителю нужно уметь анализировать поведение, которое проявляется в этой ситуации, а также способы саморегуляции.

Нужно смотреть, какие способы саморегуляции есть в семье, на что можно опираться и есть ли такие ресурсы вообще. Стресс нарушает привычный порядок в семье, роли начинают путаться. Ребенок может начать беспокоиться о родителе и пытаться «надеть на него кислородную маску», чтобы его спасти, потому что без родителя ребенок не выживет. Если родитель в этот момент не обращается за помощью, ребенок может взять на себя родительскую функцию и начать спасать взрослого.

Надо понимать, что ребенок в стрессовой ситуации нуждается в реабилитации, и важно доносить это до родителя. Если в стресс попала вся семья, реабилитация нужна всем, в том числе ребенку. Но родитель может быть настолько истощен, что уже не способен помочь своему ребенку.

Кроме того, независимо от того, на кого непосредственно воздействовал стресс, семья сталкивается с давлением на внешние границы. Всегда находятся доброжелатели: у нас будто бы с рождения каждому дано психологическое, педагогическое и медицинское образование. Все готовы рассказать, как лечить ребенка, что с ним делать, как его воспитывать, развивать и помогать ему. Свидетели ситуации или расширенная семейная система, беспокоясь о семье, нуждающейся в помощи, начинают атаковать ее внешние границы. Это только добавляет стресса, потому что границы и без того неустойчивы, а семье в такой ситуации особенно необходимо пространство безопасности.

Специалисты могут использовать диагностический инструментарий, чтобы понимать, что происходит с родителями и ребенком. Это важно еще и потому, что у взрослых включается механизм отрицания происходящего. Когда мы будем говорить о реакциях взрослых на стресс, станет понятно, почему такие методики могут помочь: мы не просто сами что-то предполагаем, а получаем подтверждение происходящего, которое может стать весомым аргументом.

У каждого есть определенный жизненный путь, и на нем мы можем столкнуться с обстоятельствами, которые заставляют нас мобилизоваться, — со стрессовыми факторами. Исходя из опыта мобилизации и совладания со стрессовой ситуацией, мы либо справляемся, и это становится опытом, на который можно опираться, либо нам не хватает адаптивных или защитных механизмов, поддержки; мы оказываемся истощены или слишком долго находимся в стрессе. Тогда становится трудно, и чем дольше мы остаемся в стрессовой ситуации, тем выше вероятность увидеть симптомы посттравматического стрессового расстройства, которые уже требуют психологической помощи.

Таких ситуаций в жизни достаточно много: что-то не получается, что-то идет не так. Не всегда мы «падаем навзничь», но иногда это случается. Когда мы анализируем стрессовую ситуацию, важно смотреть на нее как бы с метапозиции. Есть ребенок и обстоятельства, в которых он находится. Мы еще не знаем, стрессовая ли это ситуация, но сам принцип анализа остается таким же.

У ребенка есть активность, чаще всего продиктованная его потребностями. Он может еще не уметь их дифференцировать, но потребность точно толкает его что-то делать. Например, ребенку важно почувствовать себя самостоятельным, проявить активность, освоить новый навык — и он начинает учиться ездить на велосипеде. Освоение этого навыка становится предметом его активности: благодаря ему ребенок может получить подкрепление своему ощущению «я классный».

В процессе активности с ребенком что-то может произойти. Например, он может упасть с велосипеда. Падение — это последствие активности, которое сопровождается эмоциональной реакцией: слезами, отчаянием, болью. Ребенок пытается с этим справиться. И здесь включается родитель: независимо от того, видел ли он, как это произошло, или ребенок сам пришел и рассказал, взрослый тоже дает определенную реакцию. Так и записывается опыт ребенка.

Поэтому важно учитывать возраст, особенности мышления ребенка и то, что его границы Я еще уязвимы: все внутреннее очень сильно на него воздействует. В стрессе это напоминает разлившуюся реку, на которой поставили дамбу и не открывают ее. Если мы регулярно обесцениваем ценности ребенка и его потребности, эта дамба становится все больше и больше. И когда ребенок снова сталкивается со стрессом, его окно толерантности оказывается очень маленьким.

Тогда ребенок может реагировать истерикой, выраженной агрессией или, наоборот, пассивностью. У него начинают страдать когнитивные функции, ему становится трудно осваивать школьный материал. Возможны депрессивные проявления, кошмары и другие признаки того, что нервная система не справляется. А если нервная система не справляется, это бьет и по личности: ребенок не может разделить «мне трудно» и «я плохой».

Здесь родителю важно занять роль «капитана очевидности»: отражать ребенку его переживания и называть эмоции. Это и составляет способность взрослого контейнировать переживания ребенка. Сам ребенок еще не может контейнировать произошедшее. Когда он приходит к родителю или психологу со своим несчастьем, он как будто говорит: «Сконтейнируй это за меня».

Взрослый становится для ребенка внешним носителем, чем-то вроде внешнего аккумулятора. Важно признать, что произошедшее было для ребенка значимо, назвать чувство, с которым он столкнулся, и просто описать ситуацию. Так взрослый контейнирует переживание и принимает ребенка. При этом из-за уязвимости границ Я ребенок может сказать: «Не говори мне об этом». Это не значит, что нужно настойчиво продолжать. Возможно, ему достаточно, чтобы вы просто побыли рядом. Иногда достаточно взгляда, чтобы человек почувствовал, что его принимают. Реагировать нужно, ориентируясь на ответную реакцию ребенка.

Когда ребенок чувствует, что приняты его эмоции и ценности, он получает возможность проживать ситуацию как испытание: это было трудно, но я справился. Дети очень усердны. Вспомните, как ребенок учился ходить: он вставал, падал на попу, снова вставал и снова падал. Но продолжал попытки. Если нет особенностей развития, дети учатся ходить именно благодаря этому упорству. Они переживают это как испытание и преодолевают его.

Когда мы поддерживаем ребенка, говорим: «Молодец», радуемся, улыбаемся, утешаем, он понимает, что у него есть такой опыт. Его активность и исследовательское поведение получают подкрепление, формируется активная позиция. Так постепенно развивается жизнестойкость. Речь не о том, чтобы специально создавать ребенку трудности, как будто его нужно закалять. Но если ситуация уже возникла, мы можем поддержать его в ней.

Нужно учитывать и то, что происходит с родителем. Психолог, сталкиваясь с неприятными переживаниями ребенка, иногда ищет виновного и может думать, что все случилось из-за родителей. Это происходит потому, что встреча с бессилием тяжела, и иногда легче кого-то обвинить. Но важно понимать, что происходит с самим родителем, чтобы помочь ему осознать свои переживания, справиться с аффектом и стать поддержкой для ребенка. Задача в системе — помочь семье перестроиться, адаптироваться к разным ситуациям и сформировать необходимый навык.

Взрослый может столкнуться с растерянностью, отчаянием и бессилием. Это очень тяжелые переживания для личности. Нервная система будет что-то делать, чтобы продолжать существовать, но для личности это тяжело. Поэтому, сталкиваясь с такими чувствами, мы можем не хотеть их переживать и выдавать определенные реакции.

Например, родитель может гневаться на ребенка, нападать на него. За этим гневом может стоять страх: я потерял власть и контроль над внешним миром, поэтому атакую. Родитель может испытывать вину; гнев и вина часто близки друг к другу. Я не хочу испытывать вину, поэтому могу гневаться. Либо у меня есть запрет, табу на гнев, — тогда я буду обвинять себя. И это тоже гнев, только направленный на себя: я атакую себя ретрофлексивно.

Тогда родитель говорит: «Причина во мне, я не смогла, не научила, не предупредила, не объяснила, что-то сделала не так». Он начинает атаковать себя как маму или папу, считать себя плохим родителем, потому что пытается вернуть контроль. Если с ребенком что-то произошло, возникает ощущение: я не смог его уберечь от мира. И один из способов вернуть контроль — напасть на себя.

Можно прибегать и к сравнению, конечно, не в свою пользу. У каждого есть фантазия, что с другим такого бы точно не произошло, другой бы справился, а я не такой. Это только усиливает невыносимость переживания и делает подобные реакции более вероятными. Обычно мы не успеваем отследить эти мысли и сразу реагируем атакой, но такие мысли существуют, и их можно попытаться разложить и осознать.

Может быть обесценивание, когда мне легче подумать, что виноват кто-то другой, то есть переложить ответственность. Это тот пример, который я приводила как психолог: я начинаю в своей психике атаковать родителей и думать, что именно они совершенно виноваты в том, что происходит. На самом деле часть ответственности родителей, конечно, есть. Но если я очень сильно атакую родителей, мне нужно понять, что стоит за этой атакой: не мое ли ощущение бессилия, не столкновение ли с тем, что я как профессионал не ощущаю собственной ценности. Тогда мне легче обесценить другого.

Может быть и боль. В этот момент я могу заразиться переживаниями ребенка. Либо история, в которую попадает мой ребенок или ребенок, пришедший ко мне как к психологу, попадает на мою хелесовую петлю. Мне становится больно рядом с ним, я сливаюсь — и вот я уже в слиянии.

Взрослые реакции, которые усугубляют проживание ребенком стресса, — это слияние с ребенком и противостояние ему, когда я атакую ребенка. Это приводит к патологизации опыта, и тогда ребенок скорее становится пассивным. Дальше любые жизненные обстоятельства, к сожалению, будут записываться как ужасные самопророчества: «Я плохой», «Я не справляюсь», «Я никчемный», «Я неудачный». В зависимости от возраста это может проявляться в полную силу.

Ребенку очень хочется самому натягивать колготки на ноги и фрустрироваться. У него не получается, он психует, но потом все равно садится и пытается снова, если мама помогает ему скомпенсировать эту фрустрацию. Это про то, что мои усилия имеют результат. И очень важно отзеркаливать: «Вау, получилось». На этом часто строятся ситуации приучения к горшку.

Еще один компонент жизнеспособности — принятие риска. Это убежденность в том, что все, что случается, находится на пути моего развития и благодаря этому я могу приобрести знания и извлечь опыт — неважно, позитивный он или негативный.

Я сейчас не говорю об ужасной повседневной фразе: «То, что нас не убивает, делает сильнее». В ней нет сочувствия и сопереживания, и такие вещи нельзя говорить человеку, который столкнулся с воздействием, которое хотел бы предотвратить, с которым не собирался сталкиваться, но был вынужден через это пройти. Он выжил, потому что должен был остаться верным себе. Не обстоятельство сделало его сильнее — он сам сделал себя сильнее, потому что не мог себя предать. Вот о чем здесь речь.

Я могу чему-то научиться благодаря этому опыту. Жизнеспособность формируется в раннем детстве, в процессе развития и родительской поддержки. Ребенок в целом нацелен на приобретение опыта. Как в примере с велосипедом: он хочет научиться кататься. Это его инициативность, самостоятельность, и он будет пробовать. Благодаря познавательной активности он готов действовать: садится на велосипед, пытается крутить педали, отрывается, опирается на свое желание. И в процессе ему не так важно, научится он прямо сейчас или нет. Как будто, знаете, у самурая нет цели, у самурая есть путь: ребенок пробует.

То же самое происходит в кабинете психолога. Дети пробуют что-то создавать, они алхимики, особенно мальчишки: из разных материалов что-то делают. Им не так важно, что получится. Смешение множества красок скорее приведет к грязи, но их захватывает сам процесс, им нужно что-то делать. Нет гарантии успеха, но важна инициативность — попробовать.

В основе принятия риска лежит мысль: «Я могу рискнуть и попробовать». Я однажды вложила в интерактив фразу «Не попробовав, не узнаешь», а потом заметила, что ребенок начал ее повторять. Это про инициативу: иди и развивайся через получение знаний и опыта, которые потом сможешь использовать. У меня уже был опыт.

Я иногда говорю детям, когда они боятся что-то делать: «Слушай, ты ведь когда-то точно не умел ходить». Возвращаемся к основам, с которыми дети не могут спорить. Ты не мог ходить. И представь: если бы в какой-то момент не пробовал, вряд ли бы научился. Сколько раз ты падал на попку, пока учился ходить? Можешь спросить у мамы — она даже не сосчитает. Но ты пробовал, проявлял инициативу, цеплялся за стол, за стулья, шатался, делал это — и научился. Ты рискнул, и у тебя получилось. Это опыт, на который можно опираться.

Конечно, такие фразы не стоит говорить в момент активного проживания тяжелой ситуации. Но у ребенка точно есть этот опыт активности. Дети пробуют, им интересно, им нужно пробовать. Маленькие дети не думают о том, что начнут ходить, — они просто не могут не начать. Это важно учитывать.

Компоненты жизнеспособности развиваются в детстве, продолжают развиваться в пубертате, в подростковом периоде, и формируются в системе отношений «ребенок — родитель». Необходимы принятие, любовь, одобрение, поддержка инициативы и стремления справляться с задачами, богатство впечатлений, изменчивость и неоднородность среды. Важно, чтобы рядом был взрослый, который помогает ребенку преодолевать трудности.

Чем больше у ребенка положительных впечатлений, тем лучше. Но мы не делаем из него универсального солдата или Черную Вдову, как это описано в Marvel. Богатство впечатлений, игра, разные места, разные способы что-то пробовать, инициатива и поддержка — все это помогает ребенку в дальнейшем переваривать опыт.

МОДИ подчеркивает важность выраженности трех компонентов: вовлеченности, контроля и принятия риска. Все это важно для сохранения здоровья, оптимального уровня работоспособности и активности в стрессогенных условиях. Можно спросить: а если этого не было? Тогда мы будем это укреплять. Но сейчас я говорю скорее о том, что родители могут транслировать ребенку, чтобы создавать условия, в которых он сможет опираться на себя, а не чувствовать себя абсолютно беспомощным, с очень узким окном толерантности.

Тогда мы понимаем, с чем будем работать и на что опираться, чтобы научить ребенка справляться со стрессом. Это работает и со взрослыми. Нужно работать с доверием — если, конечно, родители его не подорвали. Нужно работать с избирательностью внимания: на чем ребенок концентрируется. Это не про дефлексию и простое переключение, а про то, чтобы не допускать катастрофизации мыслей, когда я смотрю только на что-то одно и больше ничего не вижу и не слышу. Нужно расширять восприятие.

Мы будем развивать творческий подход: «А что бы в этой ситуации сделал твой любимый герой, мама или папа?» И проигрывать это через роли. Через эксперимент формируется навык; на уровне «бла-бла-бла» он не формируется. Под «бла-бла-бла» я имею в виду просто рассказать. Можно многое рассказать, но, если не пробовать делать, все останется только словами.

Мы будем работать с мышлением, обучать ребенка и работать с его эмоциями, чтобы он научился их дифференцировать и распознавать. За эмоциями скрываются переживания и потребности. Обязательно нужно включать телесность и поддерживать развитие, а не регресс: движение вперед вместо регресса. Нужно учитывать возрастные закономерности, понимать, какую задачу сейчас решает психика, опираться на это и двигаться, по Выготскому, в зоне ближайшего развития.

Что можно делать с телесностью? Это как раз то, что могут делать и родители, и вы; это достаточно элементарные вещи. При этом мы не трогаем детей, которые приходят к нам в кабинет: тело — их интимная зона. Здесь я немного обращусь к психоанализу: чем больше вы трогаете детей, тем больше вероятность контрпереноса.

Между ситуацией и эмоциональной реакцией есть мышление: я каким-то образом воспринимаю и считываю ситуацию. Окружение и его реакции тоже влияют на мое мышление, на то, как я буду с этим сталкиваться. Иногда мышление оказывается катастрофизированным, когда ребенок все время мыслит категориями «никогда», «всегда», «все бесполезно». Это своего рода интроект в мышлении, который нужно переварить.

Нужно спрашивать: всегда ли так было? Были ли другие обстоятельства? Важно определить последствия этих мыслей. Если, например, думать, что, засунув две спицы в розетку, тебя всегда ударит током, то, наверное, лучше эту мысль не проверять, хотя дети, безусловно, могут и такое проверить. Но в целом нужно понимать, когда последствия мыслей положительные, отрицательные или нейтральные, проверять утверждения на соответствие фактам и работать с опровержением негативных утверждений.

Чтобы в стрессовой ситуации запустить мышление, можно использовать элементарные техники. Например, пройти лабиринт. В любой ситуации есть вход и выход. Дети любят лабиринты, таких книжек море; можно рисовать лабиринты самим, ребенок тоже может их рисовать и придумывать препятствия. Это про преодоление риска: я готов столкнуться с препятствием и преодолеть его. Лабиринт становится метафорой того, что тебе предстоит.

Дальше мы поддерживаем осознание: иногда тебе кажется, что выхода нет, но это как лабиринт — мышлению нужно увидеть, как из него выйти. Для подростков это отлично работает: они понимают, что им делать, могут регулировать себя и чувствовать себя суперкрутыми.

Можно предложить технику с фасольками. Сшиваются два мешочка: один пустой, другой наполнен фасолью. Ребенку и родителю на неделю дается задание: когда ты испытал удовольствие, переложи фасолинку из одного мешочка в другой. Порадовался чему-то — переложи. Здесь работают сенсорная модальность и фиксация якоря: было что-то приятное. Это помогает не обесценивать трудное, а развеивать катастрофизацию и мыслить шире: да, это так, но бывает и по-другому.

Обязательно нужно вспоминать с ребенком, кто ему реально помогает и на кого он действительно может опираться. Не единороги, а реальные люди. Кто помог тебе в какой-то ситуации? Если поддерживать идею единорога в стрессовой ситуации, может включиться защитный механизм фантазии, диссоциации: ребенок будет уходить в иной мир. Тогда при любом внешнем стрессе он станет уходить в другую реальность, и это нехорошо.

Важно опираться на то, что я конкретно умею и могу. Нужны отражения и отзеркаливания, чтобы ребенок мог вспомнить, что он точно умеет и что точно может. Это укрепляет Я ребенка.

Когда мы работаем с эмоциями, мы все время развиваем эмоциональный интеллект ребенка, отзеркаливая то, что с ним происходит. Мы называем, какие эмоции, как нам кажется, он сейчас может испытывать. При этом важно помнить, что существуют аутентичные эмоции — те, которые я действительно испытываю. Их не так много, и они хорошо представлены в мультфильме «Головоломка».

К неаутентичным эмоциям относятся обида и вина. Это чувства, которые скорее включаются вследствие столкновения с окружением: окружение дало мне какую-то обратную связь, и в ответ возникают вторичные переживания — обида и вина. Они не аутентичны самой ситуации. Сначала я могла бы разозлиться, испытать страх, печаль или радость, а обида и вина возникают сверху, как поверхностная реакция, как способ вернуть контроль.

Задача взрослых — обращать внимание на те эмоции, которые переживает ребенок, анализируя ситуацию. Важно принимать эти переживания, постараться посмотреть на ситуацию глазами ребенка, а не своими. У взрослого, конечно, больше опыта, но нужно научиться отзеркаливать чувства с учетом возраста ребенка. Лекции для маленького ребенка будут звучать как белый шум: включатся защиты, которые его выключат.

Чтобы запускать эмоции и учить ребенка к ним прикасаться, можно использовать разные техники. Если вы видите, что ребенок чем-то эмоционально заражен, полезно иметь большой лист ватмана или другую большую поверхность. Можно передавать эмоции цветом: закрыть глаза, взять в руки две кисти и рисовать так, чтобы это было отреагированием и чтобы тело тоже было задействовано.

Можно создавать маски эмоций, спрашивать: «Когда ты понимаешь, что мама радуется? Когда мама печалится? А папа?» Это могут быть маски эмоций, которые живут в семье. Я скорее обозначаю ориентиры, к чему мы можем прибегать.

Когда я говорю о развитии творческой активности и обучении, я имею в виду следующее. После того как возникли доверие и понимание, на что ребенок может опираться, когда у него есть представление о том, что он в чем-то могущественен, что с чем-то способен справиться, мы подходим к переработке ситуации, с которой он не мог справиться. Мы играем: что делать, если это случится снова? Как в этой ситуации мог бы поступить герой, который ему нравится? Что бы сказал папа, мама? Что бы они сделали?

Актуируя внутри эти субличности, мы опираемся на внутреннего художника. С детьми это особенно естественно, потому что их ведущая деятельность — игра. Ребенок проживает этот опыт в игре, а затем мы обсуждаем, как можно было бы использовать его в жизни. Так он учится переносить опыт из кабинета в реальность.

Всё, выдохнула.

Ой, Настя, это что-то невероятное. Ты просто услада для моей души, тебя можно слушать бесконечно. Мы опять задержались и вышли за пределы оговоренного времени, но, думаю, многие будут благодарны, что мы не прервали этот процесс. Столько интересного. Ты невероятно умеешь заразить желанием прикасаться и к детям, и к их процессам, погружаться в эту тематику. Я обещаю, что приду к тебе на специализацию, потому что не могу наесться.

Если у тех, кто сейчас присутствует в Zoom или смотрит прямой эфир в Facebook, есть вопросы, пишите, пожалуйста. Аня Милешевич будет их зачитывать. У нас совсем мало времени, но если вопросы останутся, мы обязательно запишем их после эфира и, как делали после предыдущей лекции, выложим отдельным постом. Анечка, уже есть что-нибудь?

На Facebook вопросов нет.

Настя, извини, пожалуйста, а как попасть на специализацию? Когда она стартует?

Я обычно не люблю эти минутки рекламы, мне очень неловко. Всю информацию я всегда выкладываю в Facebook, она будет там. Специализация проходит осенью, в октябре, скоро будет ее презентация. Осенью стартует еще одна группа. Можно ориентироваться на информацию в нашей группе, там же задавать вопросы о формальных и технических деталях.

Настя, к сожалению, вообще никак себя не рекламирует. Но важно знать возрастную периодизацию: что ребенок должен уметь в определенном возрасте и на что нельзя претендовать в этом возрасте. Может быть, у тебя есть какие-то рекомендации?

Сейчас есть колоссальное количество лекций, многие их слушают, потому что читать становится роскошью. В интернете есть хорошие аудиолекции, их можно слушать, они прекрасно укладываются. Если вам это интересно, вы можете этим пользоваться.

Мне очень нравится книга «Оссоренная». Также скоро у нас на сайте будет размещен мой топ книг для работающих с детьми. Мне кажется, эти книги формируют представление о детстве и его понимание. Они действительно интересны. В семейной системе важны очередность рождения детей и особенности характера, это тоже стоит учитывать.

Я думаю, что скоро разместят этот пост, и вы сможете все точно посмотреть, чтобы я не повторяла одно и то же по десять раз. Не уверена, что все будут читать, но лекционного материала в интернете сейчас очень много. Стоит смотреть, чтобы у человека были определенные регалии и чтобы он работал. Хотя регалии иногда тоже не означают работы — это я немного посарказничала.

Спасибо. Анечка, есть ли вопросы в чате? Может быть, кто-то хочет включиться?

Вопросов в чате нет. Кто хочет, пусть включается.

Светлана Голоскова включилась. Доброе утро, девчонки. Настя, привет. Я сейчас сижу и пытаюсь сформулировать вопрос, параллельно думаю, почему он не формируется. И поняла: после того, как Настя сказала «Фух, я закончила», я, наверное, впервые за время лекции тоже выдохнула. Есть ощущение такой наполненности, что вопросов нет, есть время для ассимилирования.

После лекции у меня ощущение: «Я хороша как мать, я хороша как психолог». Все хороши, все хорошо. Я бы назвала это состоянием благостности. Это скорее не вопрос, а благодарность за бесконечно успокаивающую лекцию. А вопрос все-таки один: как прийти на специализацию? Я уже поняла, что, похоже, тоже приду, потому что напитаться этим — какое-то великолепное утро. Спасибо большое.

Спасибо. Соберемся. Света, Настя, пойдем наконец-то. Настя, за тобой дойдем. Мы тебя рекомендуем, но надо и самим к тебе сходить. Будем чувствовать себя хорошо.

Есть ли еще вопросы или кто-то хочет что-то сказать прямо сейчас? Мне кажется, все ужасное, что могли сказать, уже сказали в начале. Это было очень показательно: как мы, родители, справляемся со стрессом в данный момент. Мне кажется, этот фон хорошо сработал. Я тебе благодарна. Как всегда, наполнена такой глубиной чувственности, слушала с большим удовольствием. Спасибо тебе большое.

Спасибо. Тогда до свидания.

Спасибо, девчонки. Хочу сказать спасибо за совместность, за возможность проживать и поддерживать друг друга. Мы немало прожили с тобой за эти недели, получили хороший опыт, пережили его, ассимилировали. Я бы с удовольствием продолжила осенью. Спасибо, дорогая.

Спасибо. До свидания. Всем пока.