Жизнь. Душа. Профессия.

Мы опять начинаем наш понедельник с приятной информации, как говорится, с завтраков в постель. Сегодня у нас Алла Вишневская, долгожданная и всеми любимая. Для тех, кто вдруг о ней мало знает: Алла Вишневская — врач-психиатр, психотерапевт, гештальт-психотерапевт, около сорока лет в практике, ведущий тренер белорусского сообщества, член белорусского профсовета и профсовета Московского гештальт-института. Она организатор учебных интенсивов и конференций, долгие годы ведёт специализацию по травме и суицидологии. Мы очень рады, что ты, Алла, нашла время и приготовила для нас интересную лекцию. После лекции будет возможность задать вопросы.

Немного о формате: лекция длится 50 минут. Во время лекции, пожалуйста, следите за своими устройствами, отключайте их. В конце мы отводим 30 минут на вопросы. Их можно задавать самостоятельно, включая видео и обращаясь напрямую к Алле, либо писать в чат — тогда я озвучу их в конце.

Я приготовилась долго слушать правила. У нас очень мало правил, мы достаточно гуманистичны, нам всем хочется всё упрощать. Хорошо. Сегодня мы будем говорить на тему, которую я условно назвала «Жизнь, душа, профессия»: о том, как мы, психологи и психотерапевты, проживаем это время.

Конечно, это трагическое время для наших трёх стран: трагические события, горестные чувства. Но сегодня нет человека, которого эти события не затронули бы, — в разной степени, с разным отношением. Мне кажется, равнодушных нет. Сегодня уже 61-й день, мы многое прожили и, скорее всего, многое ещё предстоит. Кажется, душа разрывается от боли, а совесть говорит: стой крепко, работай. Собственно, этого от нас требуют наша совесть и профессиональный долг, потому что это именно то, что мы умеем. Наше дело — быть в кабинетах, в Zoom, в Skype, быть вместе с людьми.

Становится очевидным, что, возможно, всё это надолго. Нам нужно долго поддерживать людей, переживающих тяжелейший кризис. Важно сохранять устойчивость достаточно долгое время, а кроме неё — гибкость, трезвость, реалистичность, хорошую профессиональную и личную ориентацию.

Здесь есть сложности. Как граждане, мы имеем определённую позицию, а как профессионалы, помогающие людям, должны быть — это написано на нашем знамени — вне политики, вне национальности, вне сексуальной принадлежности, вне религии. Мы должны быть только с человеком. И это часто вызывает глубокий внутриличностный конфликт у людей нашей профессии.

На группах нередко звучат такие высказывания: «Я не очень много могу сделать, а внешняя среда требует. Кто-то делает недопустимые вещи, а я никак не могу повлиять». Очень много отчаяния. Люди начинают переживать за других, происходит неизбежная включённость личной и профессиональной жизни в широкий контекст реальности. Понятно, что сейчас произошло обрушение, обнуление всех планов. Долгосрочное планирование возможно лишь условно. Это часто обсуждается в группах: куда жить? Хотела завести ребёнка — а как сейчас? А ипотека? Как в этом выживать профессионально?

Сегодня, я думаю, пора поговорить о людях помогающей профессии, о психологах, психотерапевтах, о нас с вами. Здесь сидят умные, интеллигентные, тонкие, начитанные, развитые люди, думающие о том, как устроен человек, гуманистичные по своей сути, эмпатичные. Фактически другие люди просто не заинтересуются этой профессией и не смогут долго в ней существовать. Душа всегда, как магнит на север, ориентирована на человека. И чем ему сложнее, тем больше психолог видит необходимость быть рядом.

Это рефлекс, вытренированный у нас. Профессиональный долг как будто въелся в наши души, в нашу жизнь, он под кожей, в каждой клеточке тела. В мирное время мы можем сколько угодно сопротивляться стремлению спасать, но в военное и кризисное время в душе и мозгу каждого психолога загорается сигнал тревоги — и он идёт помогать, как солдат, даже не выбирая. Если плохо тому, кто рядом со мной, я не выбираю: если человеку плохо, я рядом. Через 60 дней я могу сказать, что горжусь вами.

Наши личные жизни могут быть гладкими и комфортно сложенными или только начинающими складываться. Мы можем жить спокойно или бурно, но сейчас это как будто не имеет значения. Кризисное время включает всех: и опытных, и начинающих, и обеспеченных, и живущих весьма скромно. Мы рядом, мы в одной лодке, в одной позиции.

Самое важное сейчас — хорошо осознавать тревогу, которая пронизывает наше существование. Иногда она может быть лёгкой, но чаще сохраняется длительное время на интенсивном уровне, доходя до леденящего ужаса. Она повсеместна. Если человек переживает тревогу как эмоциональное состояние и хорошо её осознаёт, он может понять, что именно его тревожит и что он будет с этим делать. Можно сознательно выстроить план действий, сделать что-то, чтобы тревога снизилась.

И тем не менее мы видим интенсивную тревогу, которая зашкаливает, затопляет, выходит за пределы человеческого опыта и переносимости. Она дезинтегрирует мышление и действие, превращает всё в непереносимые переживания хаоса, беспомощности и ужаса. Чтобы справиться, организм организует каналы, через которые тревогу можно уменьшить, сделать управляемой, превратить в действие. Я бы назвала их масками, которые носит тревога. Вы можете видеть их у себя, у клиентов, в волонтёрской работе.

Когда включаются биологические механизмы «бей, беги, замри», они приобретают разные способы выражения. Первый способ, всем известный и относящийся к «беги», — деятельность. Это хороший канал для снижения интенсивности тревоги. Повышенная активность может быть целенаправленной или хаотичной, происходить в реальной жизни или в социальных сетях. Человек активно участвует в социальных или личных процессах: пишет, звонит, разговаривает, создаёт проекты по преодолению кризисной ситуации. Это хороший способ, пока деятельность не становится избыточной, разрушительной для самого человека, не превращается в хаос. Как правило, это конструктивная разрядка тревоги.

Ещё одна заметная маска тревоги — переезд, бытие беженцем. Бегство иногда осуществляется без явных на то причин: люди с интенсивно включённой реакцией «беги» оказываются в чужих странах, а уже там спрашивают себя и психолога: «Где это я? Что мне делать?»

Есть и другие способы. Например, знаменитая маска выражения агрессии: от ужаса человек начинает бить. Это биологический механизм, связанный с битвой. Некоторые уезжают на фронт, некоторые ругаются, нападают на несогласных. Мы видим агрессию, но под ней лежит невероятная, ужасающая тревога, дезинтеграция. В одержимости агрессией часто много собственного, личного, вытесненного ужаса перед происходящим. Социальные сети пестрят взаимными нападениями и унижениями, через них разряжается агрессия. Хорошо это или плохо — не знаю, но это так.

Наиболее патологический канал, вызывающий больше всего проблем у людей, связанных с помощью другим, — включение защитного механизма «замри». Это знакомые всем проявления: соматизация, болезни, несчастные случаи. Снижается аппетит, нарушается сон, появляются боли в различных частях тела, недомогание, снижается иммунитет, становится неуправляемым давление, обостряются хронические заболевания. Интенсивная тревога разрушает хрупкую адаптацию человека, и множество соматических жалоб обостряются. Неврозы в это время тоже обостряются, но на войне не бывает невротиков. А вот соматические заболевания могут усиливаться.

Ещё одна знаменитая маска тревоги — выраженное стремление постоянно быть на связи со значимыми другими: с людьми, которые могут пострадать, со своей референтной и поддерживающей группой, близкими, родственниками, друзьями. Человек может быть этим охвачен и плохо контролировать тенденцию всё время оставаться на связи. На это сжигается много времени и энергии, но тревога немного снижается.

Также тревога снижается через навязчивый просмотр новостей и аналитических программ. Как будто наш мозг — и это не вполне наш выбор — навязчиво ищет понимания. Нам нужна ориентация: что это, с чем я имею дело, как меняется ситуация? Мы замираем перед экранами гаджетов, глаза лихорадочно бегают по строкам и видеоряду, а мы пытаемся выстроить своё отношение к происходящему. Возможно, цель — сориентироваться: как безболезненно умереть или как конструктивно ревитализироваться, что делать дальше, как восстановить жизнь.

Важный, хотя и довольно деструктивный способ, который использует человеческий организм, — аутизация, атомизация. Это желание прервать контакты, оставаться наедине с собой. В дальнейшем оно может выражаться в тяжёлых психических или психосоматических расстройствах.

Ещё один канал тревоги возникает, когда человек не осознаёт собственную тревогу и начинает переживать за других. Сейчас это часто звучит в проектах и разговорах. Это нормально: идентификация, проекция, действенная идентификация. Люди переживают за солдат, детей, мирных жителей. Таким образом мозг сличает себя и другого и говорит: «Мне-то легче, я-то могу с этим справиться».

Когда мы встречаемся с этими механизмами, возникает знаменитый парадокс действия и бездействия. В нашей профессии мы сталкиваемся с необходимостью решать, что делать: бить, бежать, замирать, как реализовывать тревогу. Биологический организм, наш мозг, требует реализации через механизмы «бей, беги, замри». Но в жизни мы встречаемся с недоступностью прямой реализации биологического императива. Это плод цивилизации: в ряде случаев мы не можем реализовать этот императив.

Например, «бей». Наши мышцы и зубы сжимаются, мы активированы, но по факту мы другие: умные, мирные люди, достаточно некомпетентные в том, чтобы кого-то бить. У нас нет навыков борьбы. Мы можем помахать руками, но не умеем стрелять. Очень мало кто компетентен в единоборствах. Фактически мы ограничены в реализации биологического императива через «бей».

Аффект требует бежать, но бежать в ряде случаев невозможно, если только речь не идёт о прямом спасении жизни. Я очень понимаю людей, которые предпочли уехать, а не жертвовать своей жизнью. Но большинство из нас никуда бежать не может. И куда бы ты ни убежал, всюду принесёшь себя. Можно убежать из определённой географической точки, но невозможно убежать от себя. Ты всюду понесёшь своё страдание и необходимость что-то с ним делать.

Но самое страшное — мы даже не можем по-настоящему замереть. Большинство из нас, психологи и психотерапевты, не могут выбрать это. У нас слишком натренирован мозг для обработки интеллектуальной и эмоциональной информации. Мы постоянно обрабатываем эмоции: агрессию, тревогу, вину, стыд, размышляем над переживаниями беспомощности, хаоса и ужаса. К сожалению, это наша профессия, наша профессиональная натренированность, почти рефлекс.

Психолог и психотерапевт, условно говоря, работают везде. Земледельцу нужна земля, электрику — провода и доступ к энергии, инженеру — какие-то предметы. А нам не нужно ничего, кроме чувств, переживаний и другого человека. Где есть два человека, там есть и наша работа. Это наше преимущество и одновременно ловушка, в которую мы можем угодить.

Как работает мозг психолога? Есть ситуация, выходящая за пределы обыденного человеческого опыта, то есть стрессовая. Есть необходимость действовать в ней, сохраняя адекватную ориентацию, иначе может ухудшиться личная ситуация в целом. Есть гуманистическая профессия и эмпатически развитая душа. Кажется: вот она, ситуация, в которой у меня есть профессия, я умею и знаю как. И это неудержимое стремление к реализации было замечено всеми с первых дней, с первых часов кризисного периода.

В первые дни и недели множество психологов взялись оказывать волонтёрскую помощь, пытаясь принести пользу пострадавшим. На супервизиях я видела людей, которые говорили: «Всё, я больше не могу: 130 в неделю, 80 в неделю. Я работаю на пределе выгорания». Интернет был переполнен замечательными статьями и алгоритмами оказания помощи, алгоритмами выживания. В первые дни мы думали, что и нам нужно что-то написать, но уже было настолько много хорошо написанного о том, как оказывать помощь, что я искренне восхищалась людьми, которые быстро, чётко и внятно размещали множество таких материалов.

У нас есть определённая выучка быстро и активно помогать. Но, оказывая такую помощь в краткосрочном периоде, мы можем долго не выдержать. Вы знаете кривую общего адаптационного синдрома Ганса Селье, который разделил работу организма в стрессовой ситуации на три условные стадии: активацию, когда напряжение растёт; резистентность; и затем истощение. И сейчас, на 61-й день, я вижу, что очень многие уже могут выходить на стадию истощения.

Термин эмоционального выгорания ввела Кристина Маслах, а в психологический оборот его ввёл Герберт Фрейденбергер. Я немного остановлюсь на синдроме выгорания психолога, потому что именно об этом особенно актуально говорить сейчас. Синдром выгорания — это состояние эмоционального и умственного истощения, физического утомления, возникающее в результате хронического стресса на работе. В нашем случае это волонтёрская, психотерапевтическая работа, притом что мы сами тоже находимся в стрессовой ситуации.

Мы, как психологи, переживаем не один стресс, как наши клиенты. Мы переживаем стресс в собственной личной и гражданской жизни, а также на работе. Если обычные люди идут к своим семьям, занятиям, которые отвлекают их от переживания стресса, то наша работа не позволяет отвлечься от интенсивного пребывания в этой ситуации. Такой стресс характеризуется нарушением продуктивности, усталостью, бессонницей. Многие начинают употреблять алкоголь, появляется низкая самооценка, могут обостряться суицидальные тенденции.

Универсальные симптомы выгорания прежде всего проявляются в поведении: возникает скука, сопротивление при выходе на работу, опоздания, употребление ПАВ, подверженность несчастным случаям, снижение продуктивности. Изменяются и чувства. Волонтёры порой быстрее и интенсивнее других погружаются в состояние депрессии, бессилия, беспомощности. Многие говорят, что это похоже на цунами, на гигантскую волну человеческого горя, перед которой они бессильны.

Возникает чёрный юмор, юмор висельника, чувство вины и горечи: «Я не могу помочь этим людям, я могу только разговаривать, а им нужна физическая помощь». Может появляться раздражительность, придирчивость к близким в семье. Изменяется мышление: снижается концентрация внимания, появляются ригидность, обстоятельность, затруднённая подвижность и переключаемость мышления, подозрительность и недоверчивость.

Как ни странно, может возникать и менталитет жертвы: «Я жертва этих тяжёлых обстоятельств, я работаю с жертвами и сам такой же». Теряется способность трезво, рационально мыслить. Один из тяжёлых признаков выгорания, уже на грани перехода к истощению, — чёрствость: людское горе становится привычным, притупляется способность сопереживать, сострадать, эмпатически участвовать в жизни другого человека.

Если вы замечаете изменения в здоровье, это уже точно может быть стадия истощения: нарушение сна, утомляемость, снижение иммунитета, головные боли, боли в спине и в различных частях тела. Если одновременно обостряются психосоматические заболевания, вы чувствуете боль как минимум в двух частях тела, есть нарушение сна, утрата аппетита и суточные колебания настроения, то, возможно, речь идёт уже не просто о психологических изменениях, а о депрессии. Пожалуйста, будьте внимательны к тому, что с вами происходит.

Существует довольно полезный алгоритм, который психолог может использовать, чтобы как можно дольше сохранять трудоспособность. Имейте в виду: нам ещё работать очень долго. Даже если этот кризис, эта война закончится, люди не перестанут страдать. Впереди будет длительный период ревитализации и стабилизации жизни, и мы должны будем оставаться рядом.

Первое и очень важное — сохранять устойчивую ориентацию на «здесь и сейчас». Нет времени, когда это было бы настолько необходимо. Где я нахожусь? Насколько мне опасно? Что происходит вокруг? Какое сейчас время суток? Не пора ли мне давно спать или, может быть, уже вставать? Как давно я ел? Как давно разговаривал с людьми на темы, не связанные с горем и болью? Как давно уделял время себе? Эта ориентация на «здесь и сейчас» должна стать вашей молитвой, вашим императивом: что сейчас, где я, что со мной, насколько опасно, сколько у меня сил, что я могу делать?

Важно не позволять психике катастрофизировать ситуацию. Психические механизмы генерализации, делекции и дисторции продолжают работать. Генерализация либо катастрофизирует всё: «Всё очень плохо», либо обесценивает: «Это не имеет значения, я всемогущ, ничего особенного не происходит, я каждый день принимаю 10, 12, 15 человек как волонтёр — и ничего страшного». Нет, страшное есть.

Делекция — это урезание, резкое сужение внимания, при котором мы словно вырезаем целые аспекты жизни: не звоним родителям, взрослым детям, друзьям, не уделяем времени и внимания себе. Всё это кажется неважным и исключается из жизни, а вместе с этим теряется возможность восстанавливаться. Возможна и дисторция, или уклонение, которое мы часто называем дефлексией: мы стремимся избегать важных аспектов своей судьбы, того, что существенно для нас как для человеческих существ. Мы пока ещё не киборги, поэтому важно сохранять устойчивую ориентацию на «здесь и сейчас».

Второе: по возможности владеть достоверной информацией о ситуации. Если вы выключены из информационного потока, то можете вслед за клиентами либо всё катастрофизировать, либо всё обесценивать. Необходимо не терять реалистичность ориентации. Это касается любых кризисных ситуаций: от ДТП и бытового нападения до техногенных травм и военных катастроф. Где помощь, какая она, как её получить, что сейчас происходит — это, я считаю, ваш личный и профессиональный долг.

При этом важно ограничивать по времени и по источникам доступ к информации. Читайте и смотрите один или несколько источников, которые лично вам подходят по языку, стилистике, доступности и помогают ориентироваться в реальности. Противоречивую информацию следует учитывать, но её значимость по возможности проверять. Главное — ограничивать время: бесконечный информационный поток поглотит и ваши силы, и ваши возможности.

Ещё один важный навык — по возможности овладеть экстренной психологической помощью. Это особый навык, отличающийся и от психологического консультирования, и тем более от психотерапии. Важно уметь помочь человеку рестабилизироваться, вернуть себе устойчивость, возможность действовать и взаимодействовать с другими людьми, а также способствовать ревитализации — восстановлению способности жить. Когда человек сохраняет способность действовать, взаимодействовать и чувствует, что жив, с ним уже можно работать.

Важно учитывать территориальную безопасность, наличие еды, субъективного контроля, рабочую нагрузку, режим сна и бодрствования. Мне лично помогает привести в порядок систему ценностей в соответствии с ситуацией. Важно выстроить собственную иерархию ценностей и целей, пусть даже краткосрочных. Это очень серьёзная опора: скелет, хребет, матрица.

Развивайте и сохраняйте внутреннюю дисциплину: делайте всё, что находится в пределах личного контроля. Умываться, следить за собой, готовить еду, мыть посуду, стирать одежду, работать. Конечно, очень хочется просто рыдать и оставаться в отчаянии, но внутренняя дисциплина может быть опорой.

Важно развивать альтруизм. Многие из нас работают в частной практике, за счёт этого живут, это наша работа. Но для самоуважения и реализации собственных целей важно оказывать кому-то бескорыстную помощь. Ничто так не повышает устойчивость самооценки, как помощь, оказанная другому просто так. Неважно, разговариваете ли вы с людьми, кормите домашних животных, жертвуете на спасение людей или на помощь бездомным животным. Каждый сам определяет меру альтруизма, на которую может пойти.

Также важно продолжать работать или заниматься своим делом. Волонтёрская деятельность и помощь пострадавшим не должны становиться нашей единственной деятельностью. У многих есть люди, за которых мы отвечаем: клиенты, работающие с нами не один месяц, а порой не один год. Важно не подводить их. Они тоже страдают, нуждаются в ориентации, но нуждаются и в продолжении того, чем вы занимались многие годы.

В этот период может поддержать освоение новых навыков: мастерить, готовить, шить, петь, играть на музыкальных инструментах — что угодно. Многие сталкиваются с ощущением: «Я ничего прежнего не хочу». Я, например, в этом году впервые ничего не пекла на Пасху, хотя обычно люблю это делать, а мои дети — благодарные едоки: даже если я что-то испорчу, они всё равно скажут, что это самое вкусное.

Но если вы приготовите новое блюдо, освоите новую компьютерную программу, напишете статью, что-то сошьёте или хотя бы зашьёте, это будет полезно. Такие действия переключают мозг с переполненности страданием на созидание и личное обучение, активируют другие участки мозга, формируют новые нейросети. Я и шучу, и не шучу: это действительно важно. Можно, например, выучить новую песню — любую, в том числе патриотическую.

Очень важно общаться с единомышленниками, у которых есть ресурс. Если вам тяжело, хочется опустить руки, лежать и плакать, отвернувшись к стене, позвоните коллеге, у которого есть оптимизм, который держит спину и сохранил ресурсы. Опирайтесь на таких людей: возможно, они с удовольствием с вами поделятся. Эти лекции — тоже попытка поделиться ресурсом и быть вместе.

Не работайте избыточно. Каждый должен установить для себя либо количество часов, которые может посвятить работе, либо количество клиентов, которых способен принять за день. Я много раз говорю об этом, потому что работать нам предстоит долго.

И, наконец, обращайтесь за психологической помощью сами. Многие могут участвовать в активном дебрифинге, но для тех, кто проводит дебрифинг, собственный дебрифинг — не выбор, а обязательное условие. В нашей психологической культуре, в нашем направлении, это означает самостоятельно обращаться за психологической помощью и поддержкой. Если у вас есть терапия — продолжайте. Если вы её завершили, возможно, стоит вернуться. Чем активнее ваша работа, тем выше необходимость обращаться к коллегам.

Спасибо большое за тёплый приём, за то, что это кому-то нужно. Я рада была видеть тех, кого знаю и кого давно не видела. Очень люблю вас и надеюсь быть полезной. Если что — пишите, я постараюсь помочь, лично я вполне доступна.

На этой ноте я бы завершила то, что хотела сказать. Я говорила ровно 50 минут, но мы позже начали. Извиняюсь.

Аллочка, всё прекрасно, мы укладываемся. Мы действительно позже начали, и сейчас как раз время вопросов: можно активно задавать их прямо сейчас. Аня позже зачтёт вопросы из чата. Спасибо за такой полезный объём информации.

Уважаемые коллеги, подключайтесь, спрашивайте, смотрите вопросы, которые ещё висят в чате. Если у Аллы Фёдоровны будет возможность ответить на них письменно, мы сможем прикрепить ответы к лекции, чтобы все могли дочитать.

Алла, огромное спасибо за время, за интересную и очень полезную информацию, за внимание и за такое личное прикосновение к тебе и твоему опыту.

Спасибо тебе огромное. Просто немерено благодарности за интерес, за теплоту и любовь — тебе пишут очень много тёплых слов.

Спасибо большое за тёплый приём и за то, что это кому-то нужно. Может быть, ещё чем-то поделимся когда-нибудь.

Да, обязательно. В следующий понедельник мы всех ждём здесь и будем продолжать говорить о полезных и актуальных темах. Приходите, будем всем рады. Мне кажется, такая коллегиальная встреча очень важна, тем более сегодня мы увидели, как много людей подключается из самых разных мест. Это не может не радовать.

Кстати, участники семинаров могут предлагать темы для будущих лекций. До июня у нас уже расписаны все темы и лекторы, но в конце мы обязательно поинтересуемся, какие темы вам были бы интересны и кого вы хотели бы увидеть. Возможно, уже с осени попробуем организовать что-то подобное. Посмотрим, как пройдём этот путь вместе.

Пишите, что вам интересно, потому что мы ориентируемся в основном на себя, а вам, возможно, нужно что-то ещё.

Всем хорошего дня и хорошей недели. Сил, удачи и успехов. До свидания, пока.