Лекция 5

Ирина Блюбаш, и её лекция сегодня. Прошу любить и жаловать.

Добрый день. У меня была задача рассказать о супервизии всем уровням интенсива: и клиентам, и терапевтам, и супервизорам одновременно. Задача достаточно сложная, но на клиентах тут можно сэкономить, потому что наши клиенты — это начинающие терапевты. Поэтому я буду рассказывать одновременно для начинающих терапевтов, продолжающих терапевтов и супервизоров.

Сначала я расскажу о том, как лично я отношусь к супервизии, а потом — о том, что считаю полезным в обучающей супервизии в пределах наших программ обучения гештальт-терапии.

Прежде всего, супервизия — это профессиональный разговор, безопасное место для развития профессиональной идентичности и компетенции. Здесь мы выходим из системы «правильно — неправильно». Это главное. В супервизии гештальт-терапевтов мой основной принцип состоит в том, что терапевт должен почувствовать себя поддержанным в своём профессиональном и личном развитии.

У меня есть метафора выращивания. Мне интересно выращивать терапевтов, как садоводу интересно выращивать цветы или деревья: поливать, удобрять, радоваться результату. Это очень приятный результат — вырастить терапевта. Супервизора, впрочем, тоже, но терапевта особенно.

В своей супервизии я не оцениваю работу, её правильность или эффективность. Я приглашаю к профессиональной работе, создавая относительно безопасное место для развития профессиональной идентичности терапевта и его компетенции. Я фокусируюсь на том, что происходило между терапевтом и клиентом во время сессии, что происходит сейчас с терапевтом во время супервизии и что есть в моих отношениях с терапевтом, то есть на фоне этих отношений.

В супервизии я поддерживаю доверие терапевта к себе, веру в себя и свободу его присутствия в терапии и супервизии — в рамках этического кодекса. Мне очень важен интерес: интерес терапевта к клиенту. И тем более интересен момент, когда терапевт говорит, что этот интерес куда-то пропадает. Это самый интересный полевой феномен. Когда мы начинаем разыскивать пропавший интерес, получается настоящий детектив.

В каждой супервизии мне важно найти точку сборки — место, которое даёт терапевту возможность собрать картинку в целом. Это детализированная, долгая работа при наличии контракта. Я радуюсь, когда в результате супервизии у уставшего от работы терапевта загораются глаза и он уже ждёт не дождётся встречи с клиентом. Это один из лучших моментов супервизии для меня.

Я не идеальный терапевт, поэтому делюсь в супервизии своими неудачами. Мне кажется, это важно, чтобы терапевт не чувствовал себя покинутым идеальным супервизором. При выборе между человеческими и профессиональными отношениями я в супервизии ставлю на первое место человеческие отношения.

Супервизия — одна из приятнейших моих профессиональных работ. Она меня возбуждает, интригует, радует, побуждает думать, развивает как профессионала и как человека. От неё я получаю большое удовольствие.

Теперь о том, что полезного супервизор может сделать для терапевта на разных этапах его развития. Условно можно говорить о первой, второй и третьей ступенях, хотя в реальности это деление не всегда совпадает с этапами роста терапевта. Но оно помогает ориентироваться.

Начнём с начинающих терапевтов, которые сперва работают в мини-группах и большой группе и пока не знают, как пользоваться супервизией. Они опираются на прошлый опыт обучения — чаще всего на не слишком хороший опыт школы и вуза. В связи с этим у каждого начинающего терапевта есть своя «теория косяков».

Она выглядит примерно так: супервизор — суперпрофессионал, и, хотя он не видел моего клиента, не знает контекста и не может почувствовать, что там происходило, всё равно заглянет внутрь меня и увидит, что я сделал не так. Поэтому типичный запрос начинающего терапевта: «Что я сделал не так?» Предполагается, что супервизор как Бог скажет, как надо было поступить, и терапевт в следующий раз сделает именно так, независимо от контекста. Это вертикальное отношение: я послушаю человека, который не видел клиента и не знает ситуации, но всё равно скажет мне, как правильно.

Работа супервизора заключается совсем не в том, чтобы разбирать с терапевтом его «косяки». Терапевт делает так, как может. В терапии он сделал то, что смог сделать. Отношения с клиентом выстроились так, как могли выстроиться в данном контексте. Клиент не меняет кардинально свой паттерн отношений: он приходит с ним к терапевту и всё равно его проявляет, даже если тормозит в контакте. Если терапевт позволяет этому паттерну проявиться и разместиться в сессии, он как-то становится заметен. На очной супервизии я могу что-то в нём увидеть, а на заочной — догадаться о нём по отношениям с терапевтом.

Задача — обнаружить место, где терапевт теряет свою витальность: жизненность, жизнелюбие, интерес, возбуждение, — и восстановить её. Не указать на ошибки: если мы ориентируемся на процесс, то их принципиально нет, за исключением нарушений этического кодекса. Гештальт-терапия — процессуальная терапия, и существуют не ошибки, а складывающиеся отношения. Супервизор здесь, метафорически, подобен садоводу: он не говорит растению, что оно неправильно растёт и не так выросло, как это обычно делают в школе.

Витальность восстанавливается прежде всего за счёт интереса к происходящему и профессионального азарта. Мне очень нравится, когда у терапевта появляется профессиональный азарт: «А как это? Как это у нас? Как это может быть?» Она может восстанавливаться и за счёт терапии, если мы добрались до собственной проблемы терапевта — до контекстов, пересекающихся с клиентскими и обессиливающих терапевта. В этой точке супервизия обычно останавливается: становится понятно, где терапевт застревает, и, если проблема достаточно серьёзная, он идёт к своему терапевту. Также витальность поддерживается признанием ценности терапевта как человека, даже если у него пока мало профессиональных навыков. Мне кажется, это главный фон любой супервизии.

Начинающие супервизанты приходят, во-первых, с вопросом: «Что я сделал не так?» А во-вторых: «Куда дальше? Я не знаю, куда дальше идти». Здесь супервизор может предложить идею, что куда дальше знает только клиент. Терапевт в принципе не может этого знать, он может только сопровождать. И то, куда пошёл клиент, — очень интересное место, если смотреть на него со стороны, а не пугаться: «Куда это он пошёл? Не по моим ожиданиям и не по моему плану».

Важно вместе с супервизантом смотреть, куда вообще ходит клиент, в какие места, какие паттерны поведения проявляет и что там происходит. И важно обращать внимание на то, что начинающий терапевт чувствует в контакте. Если супервизор делает с начинающим эти три вещи — помогает ему чувствовать себя в контакте, с интересом смотреть на происходящее и позволять клиенту знать, куда идти, — это уже база. Тогда начинающий способен быть вместе с клиентом.

На второй ступени появляются первые настоящие клиенты и новые задачи. Здесь возникает ещё одна теория начинающих терапевтов, уже с чуть большим опытом, которую я называю «слияние со злом». Где-то в начале обучения терапевты ловят носящуюся в воздухе идею, что сливаться непрофессионально. Проецировать — пожалуйста, а сливаться нельзя. Откуда берётся эта идея, когда я её не транслирую, для меня поразительно. Может быть, они где-то это читают.

Но сливаться вполне профессионально, и это важно донести до любого начинающего терапевта, потому что слияние — основа контейнирования. Если терапевт изолируется, он не контейнирует клиента и не может быть ему полезен. Если терапевт боится слияния, супервизору важно учить его в этом оставаться. Чтобы контейнировать чувства клиента, нужно сначала научиться их дифференцировать, чем программа и занимается весь первый год.

Далее важно учить терапевта смотреть на происходящее в контакте из третьей позиции и легализовывать это. Когда он смотрит на ситуацию со стороны, он может замечать и оценивать свой эмоциональный отклик на происходящее. Этот отклик, возникающий при взгляде с третьей позиции, — залог выхода из слияния. Слияние не преступление, наоборот: только так мы можем почувствовать и увидеть, что происходит в контакте. Проблема возникает, когда терапевт не может из него выйти. Но этому можно научиться: выход из слияния — это способность взглянуть на ситуацию со стороны.

Ещё одна задача второй ступени — поддерживать переживание целиком. Терапевты рады, когда сами научились дифференцировать чувства, но при этом нередко теряют вторую сторону переживания — смысл. Они спрашивают клиента о чувствах, но забывают спросить о смыслах, которые этим чувствам сопутствуют. Супервизор может этому способствовать: поддерживать переживание полностью, а не наполовину.

Также супервизор может учить рассматривать происходящее в более широком контексте. Обычно терапевт приносит узкую локальную проблему из сессии: место, где он растерялся, потерял направление или потерял себя. Если посмотреть на эту проблему как на фигуру на фоне, появляются важные вопросы: что было в сессии до того, как возникла проблемная ситуация? На каком контексте проходила эта сессия? Что было вокруг: какая ситуация, какое время, какие люди?

Для второй ступени важно понять и то, что вопрос «Что ты от меня хочешь?» может звучать для клиента как «Не знаю, что с тобой делать, решай это сам». У этого вопроса есть свой смысл, но он уместен не в самом начале сессии, не в преконтакте, а в контакте. Когда контакт налажен, когда клиент видит терапевта, а терапевт видит клиента, можно спросить: «Что ты от меня хочешь как от терапевта?» — чтобы проверить проекцию. Тогда это становится диагностикой клиентских проекций: что клиент отчуждает от себя вместо того, чтобы сделать самому.

Есть и методический момент. В связи с особенностями клиента я обычно рекомендую терапевту что-то почитать. Естественно, я не проверяю, читает он или нет: это его ответственность.

На третьей ступени появляются новые задачи — например, увидеть параллельные процессы. Терапевт начинает замечать со стороны процессы, происходящие между ним и клиентом, то есть занимает третью позицию, и одновременно видит то, что приносит в супервизию. Тогда становится особенно очевидной фигура, которая была в терапевтической сессии и перешла в супервизорскую. Мы оттачиваем это видение параллельных процессов.

Супервизия участников третьей ступени — отдельный, очень захватывающий момент. Коллеги уже видят основное, и можно говорить об интересных деталях, которые становятся крупными и объёмными. Их хочется описывать, обсуждать, восхищаться красотой процесса в любом его воплощении. Даже если что-то идёт не так, детали всё равно становятся интересными. Когда терапевт, обучающийся на третьей ступени, возвращает другому терапевту то, что его зацепило, или когда я возвращаю такие детали, это тоже очень интересный процесс.

Я считаю, что у супервизора терапевта, обучающегося на третьей ступени, есть личная задача: учиться у своих учеников, восхищаться их идеями, творчеством, клиентами и сложными случаями, которыми они делятся. Это профессионально заводит и позволяет развиваться самому.

Когда мы говорим о супервизии коллег, речь идёт о людях, у которых уже есть устойчивая частная практика. Онлайн-супервизия не слишком отличается от очной, кроме того, что сложнее наблюдать телесные феномены. К этому моменту терапевты уже обучены следить за своими телесными процессами: замечать, когда подвисают ноги, теряется опора и так далее. Поэтому супервизору важно особенно внимательно смотреть на мимику, плечевой пояс, который виден, и постоянно спрашивать о феноменах, которые ему недоступны.

Онлайн-супервизия равного коллеги — это позиция «коллега-друг», когда обоим очень интересно. Здесь мало тревоги и много интереса. Возникает способность любоваться процессами. Это уже другие отношения: долговременные, тёплые. У меня есть несколько супервизантов, с которыми мы встречаемся по несколько лет, и это одно из больших удовольствий в моей жизни.

Есть шестифокусная супервизия. Тут просто погуглите: сейчас как раз очень много литературы. В 2003 году её практически не было.

— А в принципе какие книжки ты бы рекомендовала? Что тебя впечатлило, что тебе понравилось из последнего?

— «Дочки-матери» я читала, мне очень понравилась книга. Сейчас читаю довольно много художественной литературы. Из последнего читаю Юзефовича, «Дом свиданий». Это детективный вариант, но я очень люблю Юзефовича: мне нравится его стиль и исторические аспекты, которые там затрагиваются.

Сейчас могу открыть свою библиотеку и сказать, что мне понравилось за последнее время. Книжки, которые нравятся, я оставляю. Майкл Финкер, «Я ем тишину ложками» — про аутиста, который прожил лет тридцать в лесу. Поскольку он воровал, его поймали и, к сожалению, принудили жить в сообществе. А он вполне творчески адаптировался к проживанию одному.

Глубокое впечатление на меня произвела книжка Владимира Николаевича Медведева «Заход». Это про гражданскую войну в Таджикистане. Жутковатая вещь, но с отличной интригой.

Когда-то в юности я читала Роже Мартен дю Гара, «Семья Тибо». Помню, она произвела на меня впечатление; собираюсь перечитать.

Недавно прочитала очень милую, тёплую книжку актёра Григория Михайловича Служителя «Дни Савелия» — про кота. Я вообще котиков люблю. Там история кота Савелия и его взгляд на человеческое общество. Очень симпатичная книга, рекомендую. Она лёгкая, не требует каких-то немереных интеллектуальных усилий.

Ещё отличная книжка Энн Тайлер — «Обед в ресторане „Тоска по дому“». Меня она очень тронула, зацепила. Это история семьи, а я люблю читать про семьи.

— Можно ещё один вопрос, Ирина? Я нашла вашу книжку, я её по всем интенсивам возила. Я вас слышу — такая великолепная книга, одна из моих любимых, именно про терапию.

— Это было так: сначала у меня было хобби читать про язык, а потом я решила написать книжку про язык терапии и стала выбирать материал.

— Там всё настолько детально, такие нюансы описаны, что прямо сложно. Но читать её сложно в связи с большим объёмом информации. Я хотела спросить насчёт игр супервизантов. Например, если супервизант постоянно у меня в супервизии и повторяет один и тот же паттерн, я рекомендую ему идти с этим в терапию или разбираюсь с этим сама?

— Разбираешься с тем, что это за паттерн, почему он возникает. Разбирайтесь вместе, как сделать так, чтобы тревога немного снизилась и он мог следовать собственному плану терапии. Возможно, есть какое-то место, которое ему сложно проходить. Это не происходит сразу.

— Есть какая-то сложность в выделении фокуса супервизии.

— А, это сложность с выделением фокуса. Я отношусь к супервизии так: прежде всего супервизант должен научиться выбирать фокус, потому что потом ему ходить к супервизору за деньги. Чтобы он не ходил просто так, он должен приходить с чем-то: с фокусом, с какой-то проблемой.

— Хорошо, большое спасибо.

— Ну что, коллеги, у нас время.