Лекция 3

Спасибо, друзья. Ещё раз доброе утро. Надеюсь, выходной прошёл не зря и вы набрались сил. Меня нормально слышно? Если есть какие-то сложности, пишите в чат, я буду реагировать.

Тема лекции, которую предложил Володя, показалась мне действительно очень любопытной. Она касается текущего положения гештальт-терапии: как у неё дела в современном контексте. Я подумал, что, прежде чем об этом говорить, хорошо бы понять, что это за современный контекст, и посмотреть в нём на судьбу каких-то базовых ценностей и понятий гештальт-терапии. Если не определиться с ними окончательно, то хотя бы заострить на этих вопросах внимание и, возможно, способствовать полемике, потому что, как уже говорил Данила, всё существенно меняется и требует нашей реакции.

Я оттолкнулся от базовой, ключевой фразы гештальт-терапии: «Сейчас я осознаю». Почему именно от неё? Потому что она, во-первых, хорошо представляет целостность как важный аспект деятельности гештальт-терапевтов. Во-вторых, она представляет актуальность, осознанность и, соответственно, ответственность. Я предлагаю взять хотя бы эти четыре аспекта и посмотреть на них в контексте современности.

На всякий случай выровняемся в понятиях. Актуальность в моём представлении — это установка, связанная с тем, что вещи в данный момент таковы, какими они могут быть. Они должны быть восприняты непредвзято, неангажированно, а имеющиеся возможности и текущие обстоятельства должны быть использованы именно такими, какие они есть. Условно говоря, это можно свести к эпикурейским ценностям, выраженным у Экклезиаста славной фразой: нет ничего лучше для человека под солнцем, как есть, пить и веселиться. Это, может быть, слишком гедонистическое восприятие, но оно поясняет, что актуальность — это способность использовать имеющиеся возможности в текущих обстоятельствах. Так я это понимаю. В фразе «сейчас я осознаю» это представлено первым словом — «сейчас».

Дальше второе слово, местоимение «я», отражает концепцию ответственности. Под ответственностью я понимаю то, что декларировал Бубер: это не долженствование, не стыд, не вина, а способность и возможность ответа на то, что происходит. То, что у Перлза в семинарах обозначается английским словом responsibility: способность человека отвечать, мыслить, реагировать, проявлять эмоции и выбирать свои реакции в ответ на внутренние и внешние события.

Естественно, чтобы выбирать, а не реагировать запрограммированно, в рамках какого-то паттерна или рефлексов, важно осознавать происходящее. Это третья часть фразы: «сейчас я осознаю». Под осознанием я буду иметь в виду способность сознания к интроспекции собственной деятельности, к бдительной регистрации происходящего внутри в ответ на действия среды. В этом смысле осознавание предполагает способность к субъективному переживанию, которое воспринимается непосредственно, без какой бы то ни было концептуализации, — просто переживание как таковое.

Разумеется, осознанность является частью внимания, того, что в английской транскрипции звучит как mindfulness. То есть осознанность — часть внимания, но довольно специфическая. Итак, мы определились, с чем будем иметь дело: «сейчас я осознаю» — актуальность, ответственность, осознанность. В целом это отражает некоторую целостность. Посмотрим в текущих реальностях, что будет происходить со всеми этими вещами.

Теперь определимся с реальностью: что мы имеем в виду под ней как под динамическим цивилизационным процессом и куда всё движется? Мы не можем говорить о какой-то фигуре гештальт-терапии, не определившись с тем, что происходит с фоном, в каком контексте она находится. Я навскидку взял некоторое количество исследований, касающихся трендов современности, прогресса и того, куда движется человечество. Выделил из них наиболее пересекающиеся идеи, чтобы затем посмотреть, какова будет судьба обозначенных ценностей гештальт-терапии в этих трендах, с чем нам придётся столкнуться и какие вызовы принять.

Первое, о чём все говорят, — это растущие индустрии и идеология протезирования и биохакинга. Огромное количество функций, способностей и устройств организма подлежит апгрейду или замене. Классический вариант, известный уже несколько десятилетий, — водители сердечного ритма, пейсмейкеры. Человек сам не справляется с тем, чтобы организовать работу сердца, и нужно устройство, которое помогает соблюдать правильный ритм. Есть инсулиновые помпы, которые, в отличие от стандартного укола инсулина, сами определяют состав крови, концентрацию сахара и в положенный момент реагируют на его снижение, впрыскивая необходимое лекарство.

С другой стороны, есть протезы. На Паралимпиадах люди с утраченными частями опорно-двигательного аппарата при хорошем протезировании оказываются сравнимы по своим функциональным и спортивным достижениям со спортсменами, сохранившими конечности. Не говоря уже о протезировании суставов и так далее. Огромное направление научной и экономической деятельности больших корпораций делает ставку именно на будущее протезирование, на улучшение функций опорно-двигательного аппарата. Мы все слышали, например, об экзоскелетах, которые уже активно внедряются в некоторые вооружённые силы: солдаты обретают гораздо большие возможности, чем те, которые даёт им собственная физическая сила.

Есть протезирование сенсорных систем: слуховые аппараты, особые устройства для зрительного восприятия, включая очки для дальтоников, восстанавливающие способность к цветовому зрению. Огромное количество устройств и сервисов направлено на то, чтобы либо приблизить возможности покалеченного человека к стандарту, либо расширить эти возможности. В прошлом году большая конференция была посвящена людям, которые сознательно инсталлируют в себя различные импланты, в том числе электронные, чтобы обрести дополнительные способности. И это будет нарастать.

Это будет сказываться на том, что мы будем называть «я». Кто такой «я»? Тот, кто родился с заданными параметрами, или уже человек с расширенными сенсорными системами? Каков будет опыт людей, подвергшихся существенным конструктивным изменениям? Пока это во многом фантастика, но фантастика, которая в некоторых смыслах уже находится на грани осуществления. Например, редактирование генетического материала — направленное воздействие на саму суть живой природы, на то, как она организуется, воспроизводит себя и кодирует свои признаки. Это очень серьёзная вещь, которая поднимает важные вопросы и политического плана.

Другой тренд — модификация среды обитания. Сейчас умный дом — уже реальность, пусть вычурная и дорогая. Гаджеты связаны между собой, холодильник напоминает, какие продукты нужно купить, пылесос сам убирается. Понятно, что с удешевлением технологий доступность изменённой среды обитания будет расти. Это означает, что будут меняться адаптационные способности и вызовы человека, само понимание того, как ему живётся комфортно. А значит, будут меняться и запросы, и отчасти идентичность: кто я в этом мире, что мне нужно, что мне нужно для хорошей жизни.

С этим же связаны вызовы автоматизации. Большая часть людей очень скоро благодаря компьютерам и автоматизации лишится работы. Огромное количество специальностей окажется ненужным. Мы уже понемногу сталкиваемся с тем, что, думаю, станет повсеместным трендом. Харари очень ясно утверждает, что ближайшая проблема, которая не хуже любой пандемии обрушится на человечество, — это ненужность человека: я не знаю, чем мне заняться, не знаю, чем себя увлечь.

Сейчас это видно хотя бы по большому количеству людей, которые уже хотя бы раз сменили профессию. Они были юристами, экономистами, работали по каким-то другим специальностям, а в какой-то момент решили изменить жизнь. Ещё пятьдесят—семьдесят лет назад человек выбирал профессию на всю жизнь. Сейчас это уже неактуально: мир и тренды быстро меняются. По большому счёту, нам нужно быть готовыми к тому, что мы будем выбирать специальности и занятость максимум лет на десять, а потом меняться, чтобы жить дальше.

Поэтому мы столкнёмся с изменением самой концепции: лучше быть жёстко эксплуатируемым, чем бесполезным. Думаю, этот вопрос станет довольно жёстким для очень многих простых людей. Это, кстати, и вопрос о свободе воли, свободе мысли, чувства и так далее. Как всё это будет сочетаться с изменившейся реальностью, не очень понятно.

Серьёзная проблема — виртуализация субъективного. Мы ещё поговорим об этом в связи с тем, что виртуальная реальность, видимо, будет всё больше давать человеку возможности отвечать на вопрос: чем бы заняться? Глобальный вопрос человечества в современности — не «быть или не быть», а «чем бы заняться». Особенно если учесть, что даже если в ближайшие сто лет мы не достигнем физического бессмертия, то точно достигнем существенного продления жизни, а возможно, и цифрового бессмертия: люди смогут быть в каком-то виде восстановлены в виртуальной реальности.

Эти два тренда — нарастающая виртуализация и снижение собственных адаптационных возможностей за счёт апгрейдов — приближаются к другому важному социальному обстоятельству, которое уже чувствуется и будет нарастать: к цифровой диктатуре. Мы добровольно носим телефоны, которые содержат наши экономические возможности, во многом заменяют нашу эрудицию, память, коммуникации, нашу представленность в мире. Но сами устройства ничего не значат без сервисов. Тот, кто владеет сервисом, владеет информацией; на эту информацию всегда будет большой спрос, а значит, и большие возможности для различных покушений.

Можно, конечно, смеяться над грядущим чипированием и весело беспокоиться о том, как в чипе будет прописано, должна ли окрошка быть на квасе или на кефире, потому что здесь разные варианты прошивки. Но дело в том, что особого чипирования нам и не нужно, пока каждый носит в кармане гаджет и сильно зависит в своих возможностях от интернета.

Третий важный аспект — нарастающая власть алгоритмов. Мы действительно сильно рассчитываем на поисковые системы и доверяем им: смотрим рейтинги, выбираем, что почитать и посмотреть, обращаемся за справочной информацией в Википедию или ещё куда-то. Уже существующий уровень искусственного интеллекта, воплощённый, например, в поисковых системах и больших базах данных, во многом определяет наши выборы и принимает решения за нас.

В больших корпоративных офисах сотрудники иногда подкалывают друг друга: заходят в рабочий кабинет и рядом с компьютером начинают говорить о похоронах. А в течение следующей недели сотруднику показывают рекламу гробов, ритуальных услуг и прочего. Это маленькая шутка, но она иллюстрирует, насколько сильно наша среда зависит от действий больших цифровых структур и насколько сильно они влияют на наши решения.

Постепенно рекомендации о том, что почитать, посмотреть, на какую выставку сходить или как приготовить блины на Масленицу, сводятся и к тому, с кем вступать в отношения. Сервисы дейтинга и знакомств стремительно растут и во многом определяют, кому что предлагать, кому с кем встретиться, кто кому будет симпатичен.

Я внимательно слежу за тем, какие услуги в области помогающих практик становятся востребованными. Сейчас в Соединённых Штатах резко растёт рынок инструкций. Появляется огромное количество продуктов, устроенных очень просто: люди покупают короткие пошаговые инструкции стоимостью десять—пятнадцать долларов. Выстроена целая система того, какая инструкция за какой должна следовать. Этот рынок колоссально растёт: простые, ясные, лучше ещё представленные в картинках или в виде последовательных действий инструкции, которые нужно выполнить, чтобы справиться с той или иной простой проблемой.

Востребованность алгоритмов, на которые нужно тратить гораздо меньше времени и ресурсов, чтобы достичь желаемого результата, растёт. А запрос на процессуальную ориентированность, включённость, выдерживание неопределённости резко снижается.

Вот три аспекта, которые я выделил, чтобы поговорить о ценностях гештальт-терапии. Конечно, они не единственные, этот перечень можно расширять, об этом интересно думать. Но пока ограничимся этим. Давайте поговорим о целостности: какова её судьба во всех этих пространствах?

Первое, что здесь возникает, — проблема виртуальности. Виртуальное пространство давно перестало быть каким-то нелепым отростком настоящей, физической реальности, к которой мы привыкли. Виртуальность стала промежуточной зоной между реальной жизнью и миром фантазии, обладающей признаками и того и другого. Это пространство с особыми свойствами и совершенно другими возможностями. Здесь возникает первая дилемма в отношении целостности человека, в отношении реальной жизни, которая декларирует правила: одно тело, одна идентичность. В виртуальном пространстве это уже работает не так.

Мы оказываемся идеологически между модернистским взглядом на жизнь, в котором, как говорил Данила, мир прозрачен и можно познать, как устроено то или иное событие в реальности, понять, как это работает, — и постмодернистской установкой, в которой никакой прозрачности нет. Есть некоторый интерфейс, который мы видим; этот интерфейс очень индивидуален, он воплощает индивидуальный путь.

Есть, например, техника «семь кувшинов», стабилизационная техника. Мы воплотили её в некоторый 3D-ландшафт. Я начитал инструкцию, и по ней было сделано виртуальное путешествие с сопровождением. Это круто работало. Мы, например, привезли аппаратуру на Калининградский пикник для широкой аудитории: люди с удовольствием погружались в этот опыт и действительно отмечали вполне серьёзные изменения.

У этого есть и другой серьёзный опыт применения. Я знаю, что в Соединённых Штатах, в разных околовоенных структурах, в частности в Пентагоне, есть целые стенды, готовые на всех сенсорных уровнях, включая обонятельный, кинестетический, осязательный, воспроизводить травматические боевые события. Часть лечения комбатантов, травмированных в боевых действиях, связана с экспозицией травмы. Эта экспозиция травматических событий проводится на очень серьёзном виртуальном уровне: подготовленного человека погружают обратно в ситуацию, и он совершенно по-другому справляется с этими событиями.

Конечно, такие стенды стоят бешеных денег, их может позволить себе только военное ведомство. Но это уже есть. И насколько быстро это придёт в массы, станет устройствами, конкурирующими по своему опыту с взаимодействием с реальной действительностью, — только вопрос времени.

На фоне карантина я слышал замечательную историю. В одной корпорации, чтобы немного взбодрить сотрудников, работающих дистанционно, совещания проводились в одной из многопользовательских игр. Один из сотрудников рассказывал: «Мы вечером приехали на лошадях, собрались у костра, подвели какие-то производственные итоги, а дальше каждый разъехался на своей лошадке в ночь».

Это иллюстрация того, что часть событийной, опытной, экспериментальной жизни серьёзно погружается в виртуальность. Размытие границ между реальным и виртуальным, внешним и внутренним нарастает. То же самое касается многопользовательских пространств: они размывают «я».

Если посмотреть на тех, кто играет в многопользовательские игры, сидит в разных соцсетях, пользуется сервисами виртуализации — например, комнатами встреч, где можно выбрать персонажа, встретиться с другими персонажами в некоторой комнате или ландшафте и общаться, — становится всё больше истории с децентрализованным субъектом. Точка сборки, собственно «я», становится многоцентровой. То, что часто воспринималось как проблема, как диссоциация, становится обычной практикой.

Субъект диссимилирует свою самость во множество соперничающих агентов. Где будет моя актуальная точка, где буду я актуальный: в этой игре, в другой игре, в этом виртуальном пространстве, в этой соцсети? Не знаю.

Почему мы говорим об этом в контексте целостности? Потому что, присоединяя виртуальное пространство, мы пересматриваем устойчивую дихотомию «организм — среда». Что здесь организм, а что среда? Где эта граница проходит в виртуальном? Как виртуальное присоединяется к реально существующему физическому организму?

Это приводит к другой важной проблематике, с которой нам придётся иметь дело: к нарушенному восприятию концепции «моё собственное тело». Я не очень понимаю, условно говоря, как соотносить опыт субъективного действия, полученный в виртуальном пространстве и вполне реально мной пережитый. Можно открыть видео, в которых люди переживают утрату виртуального героя, персонажа, на создание которого они потратили много сил, времени и реальных денег. Это реальная реакция утраты.

Изменение телесности будет связано в том числе со странной иммобилизацией. С одной стороны, я сижу в кресле, а в виртуальном пространстве с помощью клика мышки совершаю множество действий. Получается странная диссоциация: в одном пространстве — иммобилизированное тело, в другом — гиперактивный персонаж, представляющий это тело. Я в этот момент получаю опыт; это не просто баловство, а поток информации, с которым предстоит справиться. Как так: я сижу и одновременно очень сильно двигаюсь? Это так или иначе будет нарушать отношения с телом.

Если я теряю связь со своим телом, не очень понимаю, какой опыт получен в результате реального движения, а какой — в виртуальном пространстве, мне потребуется выровняться. И мы опять возвращаемся к тому, что индустрия имплантов и веществ будет приспосабливать мои нетренированные мышцы к той гиперактивности, которую я пережил. Они будут подкачивать, восстанавливать какие-то возможности, приводить тело в соответствие с полученным опытом. Или это будет решаться терапевтически. Импланты и вещества берут на себя часть регулирующих функций.

Соответственно, укоренённость человека в собственном теле будет расшатываться. Теряется базовая система координат, и навык ориентироваться своим телом в окружающей действительности ставится под вопрос. Значит, будет поставлен вопрос саморегуляции, соотношения саморегуляции и адаптации с тем опытом, который я получаю.

Что мы видим сейчас? Возможно, это просто совпадающие по времени события, но люди едят больше, чем им надо, вычурно относятся к теме сексуальности. Это гиперсексуальность, представленная виртуальной реальностью: больше, чем нужно, больше, чем соответствует каким-то нашим потребностям. И, похоже, дальше это будет расти.

Этим вызовам нужно соответствовать. Сейчас мы видим это в большей степени в модной косметологической сфере, где транслируются определённые образы того, как должна выглядеть современная модная женщина, каким параметрам она должна соответствовать. А дальше живые люди действительно начинают считать, что красота — в соответствии этим параметрам, что от этого зависит, что их возбуждает или не возбуждает.

Виртуализация нарастает. И вопрос, с которым мы столкнёмся, рассматривая целостность, будет звучать глобально: «А где я-то?» Он будет всё чаще звучать в запросах на наших сеансах: «Чего я хочу? Как мне понять, чем мне заняться? Как мне вообще быть в этом мире?» Вот те вопросы, которые, на мой взгляд, нам предстоит решать.

Это дико интересная область. Благодаря или вопреки социально-эпидемиологическим обстоятельствам обострилась необходимость иметь дело с виртуальным пространством. А это совершенно особая зона работы, потому что виртуальная, онлайн-терапия не равна офлайн-терапии. Это не синоним.

Уже много говорилось о том, что, например, в онлайн-терапии невозможно сделать технику пустого стула. Но в ней можно сделать много других прикольных вещей. Если коснуться вопроса фактичности, то в проектах групповой онлайн-терапии, которые я делал, есть одна блестящая опция: полный архив событий группы. Мы выкладываем сессию, в ней есть комментарии, реакции, взаимодействия — и они объективно сохраняются столько времени, сколько нужно. Это очень интересная вещь.

Получается ли в виртуальном мире всё меньше проявлений? Тоже вопрос: меньше или не меньше? Действительно существует такой перекос, и важно, как он отразится на нас, с какими проблемами будут приходить клиенты. Сейчас у вас есть блестящая возможность последить за своим процессом: как вы размещаете его в текущих группах, какова его судьба, как вы видите и обнаруживаете работу присутствия в виртуальном пространстве. Давайте об этом разговаривать. Здесь сложно ответить однозначно: у меня нет прямых ответов, есть некоторые впечатления.

Я скорее говорю о ситуациях, о которых слышал от терапевтов на супервизии. Они рассказывают, что странно себя чувствуют, когда встречаются офлайн с человеком, который пришёл к ним онлайн из-за пандемии, и не чувствуют, что узнают его. Терапевт беспокоится о том, что с ним случилось. То же самое я слышал от многих клиентов, которые тоже как-то странно себя чувствовали.

— Можно один вопрос устно задать?

— Да, конечно.

— Я хотела, Рубен, обратить внимание: изменение внешнего образа всегда соответствовало детским играм, когда дети играли, но при этом находились в реальной среде. Когда мы переходим к виртуальным играм, здесь принципиально другое. Мы переносим сначала внешний, а при глубоком погружении как будто и внутренний образ в другую, принципиально иную среду. И степень соотношения «я — не я», где мой образ, а где всё-таки я, во многом формируется и зависит от времени пребывания в инаковости. Не хочется употреблять слово «фантазия» — именно в инаковости.

Есть ли какой-то регламент: сколько и как долго можно там находиться? Я полагаю, что это в любом случае зависит от устойчивости психики. Мы лимитируем детскую психику и время её пребывания в игровом, в том числе виртуальном, пространстве по сравнению со взрослым. Понятно, что именно так формируется и зависимость, и так далее.

Но я хотела обратить внимание на разницу: игры в реальной среде с подменой внешнего образа существуют — это театр, игры в собачек, кошек и всё что угодно. Но там есть действия в физической реальности: одно тело, одна идентичность, и я располагаю эту идентичность в какой-то роли.

— А другое дело… Я просто расскажу пример об очень жутком обстоятельстве, которое случилось у меня на терапевтической группе. Один участник убил другого. Условно говоря, за плохое поведение я выкинул человека из группы, принял решение: «Ты в этом пространстве больше не будешь присутствовать». Точка. Это было жуткое происшествие, к которому я не был готов.

В этом смысле большой вопрос: действует ли в виртуальном мире то, что мы соотносим в реальном? Или там работают какие-то другие вещи? Вы говорите о регламенте, а я вижу, например, детей, которые одновременно смотрят ролики на YouTube, играют в какую-то онлайн-игрушку, общаются друг с другом и считают, что они вместе проводят время.

— Да, я понимаю. Здесь ещё очень интересен вопрос, на который я сразу отреагировала: техника, безусловно, занимает большую часть нашей реальной жизни — газ, свет и так далее. Мы постепенно принимаем эту технику в свою жизнь, и растёт наша зависимость от современной обустроенности. Но важно обратить внимание на то, насколько она влияет на нашу жизнь.

То, что раньше мы определяли как этапы развития детей, по тому, что у них вырабатывается то или это, подлежит принципиальному пересмотру, потому что скорость их развития колоссально иная. Что-то у них формируется на уровне…

— Это ужасно интересная дискуссия, но у нас девять минут до начала группы. Возможно, стоит перенести её, например, на завтра, в дискуссионное пространство. Придёт тот, кто сможет. Мы сейчас задерживаем другой процесс. Я очень извиняюсь, Зоя и Кирилл, это невероятно интересная дискуссия…