Интерпретация, как интерсубъективное понятие

Давайте начнём. Времени не очень много, хочется сейчас немного поговорить и попробовать сложить целостную картинку. Я хочу обсудить, как интерпретацию и интервенции можно рассматривать как интерсубъективное событие, то есть событие, происходящее между клиентом и терапевтом.

Интервенция и интерпретация — это то, чем мы работаем, то, с помощью чего, условно говоря, производим некоторые события в жизни клиента. Интерпретация может носить интерсубъективный характер, а может и не носить. Мы попробуем рассмотреть её не как нечто, принадлежащее исключительно терапевту, а как событие, которое конструируется между клиентом и терапевтом. Речь сейчас не о техниках и не о моделях как таковых.

Первая, достаточно архаическая модель интерпретации выглядит так: интерпретация находится внутри терапевта. Клиент свободно ассоциирует, предлагает терапевту свой бессознательный эмоциональный материал. Терапевт или аналитик собирает этот материал, оформляет его в виде некоторого заключения и объясняет клиенту, что именно с ним происходит, что именно он сообщает, в каком состоянии находится.

В этой классической модели предполагалось, что терапевт должен делиться только интерпретацией, не вкладывая в неё никакого собственного эмоционального содержания. Грубо говоря, терапевт должен был расщепить себя на две части. Одна часть — терапевтическая: она вооружена теорией и объясняет происходящее у клиента. Другая часть — человеческая, субъективная. Задача классической модели состояла в том, чтобы предъявлять только терапевтическую часть и всячески избегать человеческой. Так было в начале психоанализа.

Позднее к этой человеческой части стали относиться внимательнее, потому что в ней увидели контрперенос — человеческую реакцию терапевта на то, что сообщает клиент. Сначала контрперенос считался помехой, чем-то, что мешает терапевту оставаться исключительно в терапевтической позиции. Затем на него стали смотреть как на информацию, позволяющую понять, что именно сообщает клиент.

Получается, что теоретическая интерпретация основывается не только на свободных ассоциациях клиента, но и на переживаниях терапевта. У терапевта может быть теория развития, теория психосексуального развития, представления о базовых конфликтах. Но теоретически он обрабатывает не только слова клиента, а ещё и собственные переживания, возникающие рядом с ним. Затем эти переживания обрамляются некоторой терапевтической теоретической моделью и сообщаются клиенту.

Третья модель ещё более интерсубъективна. Раньше считалось, что клиент нуждается прежде всего в терапевтическом обрамлении, в интерпретации, которая сообщает ему что-то о нём самом: например, что это связано с мамой или с чем-то ещё. Но оказалось, что бессознательно клиент пытается получить доступ к чему-то более важному — к человеческой части терапевта. За интерпретацией он пытается увидеть человека.

Начиная, по-моему, с 1970-х годов, если я не ошибаюсь, многие психоаналитики стали говорить о важности того, что клиент пытается распознать в терапевте человека. И когда клиент распознаёт в терапевте, в аналитике человеческое, именно это производит в нём некоторые изменения.

Клиент стремится получить доступ не столько к теории, которой располагает терапевт, сколько к его субъективности. Он всё время, пусть и бессознательно, задаётся вопросами: что за человек сидит напротив? Какой он? Как он меня переживает? Как на самом деле ко мне относится? Какие чувства испытывает по поводу того, что происходит между нами?

На сознательном уровне эта тема может появиться очень нескоро. Особенно в длительной терапии могут пройти годы, прежде чем клиент заметит терапевта и спросит: «Как ты ко мне относишься?» Но бессознательно клиент всё время находится в этом поиске: пытается понять, какой терапевт находится по ту сторону взгляда.

Поэтому интересно проследить, каким образом клиент исследует субъективность терапевта и как терапевт, помимо теоретических интервенций, может сообщать клиенту о своей субъективности: о том, как он что-то переживает, как чувствует себя рядом с клиентом. Сейчас мы попробуем это исследовать и поговорим также о связи этого подхода с феноменологией.

Например, можно сказать клиенту: «То, что вы сейчас рассказываете, похоже на какие-то ощущения, которые вы уже испытывали. Где ещё вы чувствовали нечто подобное? Были ли вы в похожей ситуации?» Это помогает развернуть переживание, посмотреть, случалось ли подобное раньше.

Но задача не только в том, чтобы сообщить клиенту готовую интерпретацию: «Мне кажется, это называется отвержением». Важно показать, каким образом вы пришли к этой интерпретации, какой механизм в вас сработал. Когда я тебя слышу, мне кажется, что это похоже на отвержение. Это всё ещё интерпретация, но она включает путь, которым терапевт к ней пришёл.

Например: «Ты рассказываешь эту историю, и я начинаю чувствовать внутри некоторое ощущение. Я называю его переживанием отвержения. Мне кажется, что то, о чём ты говоришь, связано с отвержением». Здесь важно не просто сообщить клиенту, что вы думаете о его истории, а показать, с помощью какого внутреннего движения вы пришли к этому заключению.

«Мне кажется» — это не то, что я знаю благодаря пяти высшим образованиям. Это то, что я чувствую. Ты что-то рассказываешь, я чувствую, например, грусть, и для меня эта грусть связана с отвержением. Но это не означает, что для клиента происходящее обязательно является отвержением. Наша задача не сказать: «Это отвержение, я специалист, я знаю», а показать, как я, как человек, как чувствующее существо рождаю в себе эту идею.

На первом этапе мы пытаемся понять, как у клиента рождается ощущение, что Вася — козёл. А на втором этапе сообщаем, как в нашей субъективности рождается отклик: возможно, это про отвержение. Речь не о личном мнении в духе «я знаю, как всё устроено», а об ощущении и о том, как из него возникает мнение. Важно сообщить не только вывод, но и то, как этот вывод родился.

Это и есть человеческое участие терапевта. Интерпретация остаётся терапевтической, но одновременно становится человеческой. Если клиент меня бесит, я могу сказать, что злюсь на него, хотя вопрос о том, насколько это феноменологично и уместно, — уже другой вопрос. Главное — донести идею, что клиент и так пытается понять, какой человек породил эту интерпретацию. Наша задача — осмелиться предъявить этот процесс и познакомить клиента с собой, с тем, как именно в нас рождается интерпретация.

Здесь терапевт не выступает экспертом, который утверждает: «Вася козёл, потому что я знаю». Мы переходим от экспертной позиции к модели сотрудничества. Интерпретация рождается совместно: на основании того, что говорит клиент, и того, как терапевт на это откликается. Можно сказать: «Похоже, это про отвержение. Сейчас расскажу, как у меня это возникло. Когда ты говорил, я вспомнил историю из своей жизни: например, как в детском саду друг обо мне забыл, и я переживал боль и обиду. Для меня это было связано с отвержением».

То есть мы показываем, с помощью каких психических актов в нас рождается интервенция. Это не обязательно нужно каждый раз подробно рассказывать клиенту. Важно прежде всего самому понимать, откуда в тебе рождается эта интервенция: не просто потому, что ты прочитал об этом в книжке или потому, что вчера другой клиент рассказывал похожую историю. А дальше уже можно выбирать, сообщать это клиенту или нет.

Полезно поэкспериментировать с тем, как это бывает: не заявлять экспертно, что у клиента «всё так-то и так-то», а говорить: «Посмотри, как это рождается во мне. Посмотри, какой я рядом с тобой и что у меня внутри появляется в ответ на твои мысли».

Эти инструменты можно брать и в обычную жизнь, не только в терапию. Конечно, бывает ситуация, когда кажется, что Вася действительно козёл, и хочется сказать именно так. Но важно различать: это непосредственный отклик, моя болезненная точка, которую я сразу вываливаю и не отделяю от реальности, или я могу проследить путь к своему выводу. В этом смысле важна не только сама интерпретация, но и путь, которым я к ней пришёл.

Нам важно понять, как у клиента возникает согласие или несогласие с интерпретацией, что именно он принимает, что не принимает, что его затрагивает, а что нет. Когда в конце сессии мы спрашиваем клиента: «Что для тебя было важным?» — и он отвечает: «Вот это и это», важно не ограничиваться словами «Хорошая была сессия, спасибо». Стоит спросить: «Почему именно это было для тебя важно? Что произошло? Как ты так устроен, что именно это оказалось для тебя главным?» Почему, условно говоря, розовая скатерть оказывается самым значимым моментом?

Такие вопросы становятся мостиком к бессознательным процессам. Мы, как сознательные существа, чаще всего имеем доступ только к содержанию сознания, но не к тем процессам, которые приводят к появлению этого содержания. Поэтому задача — обращать внимание именно на процесс: как возникает образ Васи, почему он появляется как козёл, как у меня рождается отклик, как я высказываю клиенту интерпретацию или интервенцию и как клиент на это реагирует. Что он берёт, чего не берёт?

Этот диалог можно продолжать бесконечно: «Я с этим согласен». — «А с чем именно ты согласен? Как ты на это соглашаешься?» Или: «Я с этим не согласен». — «А как ты против этого? С чем именно не согласен?» Мы изучаем интерпретацию как событие, которое конструируем вместе с клиентом. И это очень важная идея.

Не бывает плохой интервенции, как не бывает и хорошей интервенции, которая якобы рождается исключительно внутри терапевта: «Я десять лет в практике, я всё про это знаю. Я точно понял, что с тобой происходит. Просто поверь, вот так и иди с этим жить». Это, пожалуй, худшее, что может происходить. Интервенция — не готовая истина, а совместно создаваемое событие.

Третий этап — не просто сообщить клиенту что-то и спросить: «Как тебе?» Если он отвечает: «Вообще ничего не понял», — это отлично: теперь можно поговорить о том, как именно он ничего не понял. Вся предварительная работа нужна для исследования его реакции на мою реакцию и для осознания этой реакции. Затем идёт процесс достраивания: человек исследует, как реагирует на продолжение разговора, что здесь для него значимо. Мы смотрим, что клиент берёт и не берёт, как именно он это делает. Именно здесь возникает интерсубъективное событие: мы вместе что-то делаем и одновременно исследуем, как мы это делаем.

Если клиент уже на втором этапе сам начинает размышлять о том, как ему это зашло или не зашло, не нужно его останавливать. Пусть говорит — тогда мы продолжаем исследование. Можно не перебивать его вопросами, а дать место этому процессу и затем уточнять: «Как у тебя там?»

Есть известный пример совместного исследования терапевтического процесса: терапевт и клиентка вели дневники, своего рода «записки пациента». По контракту после сессии терапевт записывал свои переживания, а клиентка — то, что проживала она. Через некоторое время они показывали записи друг другу, и из этого получилась книга. Читаешь переживания терапевта в сессии и переживания клиентки — они наслаиваются друг на друга, и получается почти детектив.

Это особенно интересно тем, что становится понятен ход мысли терапевта, его ошибки и заблуждения. И эти ошибки тоже оказываются терапевтичными, потому что клиент откликается на них, они становятся предметом разговора и порождают бесконечную попытку понять, что происходит в сессии.

Это похоже на литературный приём, о котором писал Джон Фаулз: история похищения рассказана от лица похитителя и от лица похищенной, и это совершенно разные рассказы. Но где-то между ними рождается что-то ещё.

Итак, можно выделить три этапа. На первом мы исследуем бессознательное клиента и пытаемся понять, как он пришёл к той или иной идее, картинке, своему страданию. При этом мы замечаем, какой отклик рождается у нас. На втором этапе мы опираемся на этот отклик: что-то почувствовали, что-то услышали, и на этом основании у нас возникает интерпретация, гипотеза или просто ассоциация: «Мне это напоминает то-то и то-то». На третьем этапе мы вместе исследуем, как клиент это берёт: на что откликается, что отвергает, какие защитные механизмы включаются, где он соглашается, а где нет.

Для упражнения можно просто несколько секунд посмотреть на своего визави и почувствовать, что уже возникает в ответ на его присутствие. Феноменологи говорили, что сознание интенционально: я сажусь напротив человека, и во мне уже что-то появляется. Просто потому, что клиент что-то рассказывает именно мне, хочет мне что-то сообщить.

Пусть один человек рассказывает историю, а задача терапевта — сначала пытаться понять, что лежит за этим рассказом, за возмущением, на что именно собеседник реагирует. А затем откликнуться своим переживанием и посмотреть, как клиент это возьмёт или не возьмёт. Можно работать по пятнадцать минут, затем сделать небольшой перерыв. История, конечно, должна быть какая-то важная: всё равно в ней будет проявляться внутренний мир человека.