Терапевтические отношения. Осознанность, медитация и эмоциональная регуляция

Ну что, товарищи, давайте попробуем начать. У нас будет такая форма обучения: сначала немного поговорим теоретически, потом сделаем упражнение, а после него тоже обсудим, что у нас получилось. Обычно мы работаем именно так.

Сейчас я дам небольшую вводную к теме осознанности. Если у вас возникают вопросы, лучше задавать их сразу, по ходу разговора, а не откладывать на потом. Так и вам может стать понятнее, что происходит, и мне будет легче удерживать общую линию разговора.

Осознанность — тема очень большая, поэтому я буду говорить тезисно, отдельными кусочками, из которых потом можно собрать общую картину. Для меня, как для гештальт-терапевта, осознанность — это путь вхождения в переживание.

Переживание — это своего рода единица, квант человеческого опыта. Вся наша жизнь, грубо говоря, состоит из таких квантов переживания. При этом переживание имеет довольно сложную структуру. Можно говорить о телесных ощущениях, эмоциональных реакциях и когнитивных вещах: мыслях, выводах, интеллектуальных интерпретациях.

Важно понимать, что это идеальная структура переживания. В действительности человек имеет доступ не ко всему переживанию, а только к какой-то его части. По умолчанию наш доступ к полноте переживания довольно сильно ограничен. Мы часто мало чувствуем и понимаем в собственном теле, не обращаем внимания на эмоции, зато хорошо ориентируемся в идеях и концепциях: школьная образовательная система в этом смысле сделала свое дело.

Здесь важна идея о том, что наши мысли, даже как высшая реакция психической жизни, по сути имеют телесную природу. Академик Василюк, занимавшийся проблемой переживания, очень красиво писал о том, что мы постоянно находимся в неосознаваемом потоке телесных ощущений. Этот поток и является фундаментом психической жизни.

Сначала есть тело, и оно все время живет, что-то производит. Это то, что Фрейд называл первичным процессом: еще непонятно, что именно происходит, нет названий и символов, есть просто некий кипящий телесный «бульон». Это самое недифференцированное состояние.

Если двигаться дальше, мы начинаем субъективно относиться к телесным ощущениям, и возникает эмоционально-чувственная сфера — уже более дифференцированная. Еще выше располагаются осознавание, идеи, представления, мысли, желания, символы и смыслы.

Тогда тезис об осознавании можно сформулировать так: осознавание возвращает нам полноту, комплексность процесса переживания. Это происходит, когда мы можем сделать шаг назад от мысли или действия — к состоянию, из которого эта мысль или действие возникает.

Эта схема переживания достаточно полная, хотя в ней не выделен непосредственно двигательный компонент. У буддистов есть немного другая схема: речь, тело и ум. Тело связано с эмоционально-чувственной сферой, ум — с пространством, в котором возникают наши эмоции и переживания, а речь — с коммуникацией, с тем, как мы себя проявляем в отношениях.

У буддистов есть и очень важная для меня концепция разных уровней осознанности, или присутствия. Первый, самый поверхностный уровень — это уровень деятельности. Мы обнаруживаем и идентифицируем себя в том, что делаем, но при этом имеем плохой доступ к состоянию, из которого эта деятельность возникает.

Мы хорошо понимаем себя на уровне деятельности, но мало знаем о состоянии, из которого она вырастает. Между этими вещами часто образуется большой разрыв. Поэтому осознавание можно понимать как сокращение этого разрыва: как возвращение деятельности к тому состоянию, из которого она появилась.

— То есть я могу что-то делать, но не понимать, почему я это делаю? — Да, совершенно верно.

Например, я давал вам задание практиковать медитацию. Легко ли вам удавалось сохранять присутствие здесь и сейчас? Студенты, которым я давал это же задание, часто говорили, что это очень сложно: они все время обнаруживают, что снова о чем-то думают. Сам момент, когда мы переключаемся из состояния «здесь и сейчас» в деятельность мысли, в обдумывание чего-то, очень трудно уловить. Чаще мы замечаем себя уже в отвлечении, уже вовлеченными во что-то.

Осознанность выполняет функцию возвращения: она выводит нас из деятельности обратно в состояние, из которого мы автоматически выпрыгиваем. Но здесь возникает проблема: состояние, в котором мы находимся, не всегда нам нравится. Мы часто уходим в деятельность именно для того, чтобы изменить неприятное состояние. Условно говоря, перевести внутренний минус в действие, а уже через результат действия получить плюс.

Здесь появляется тема памятования: способности понимать, что нужно продолжать осознавать происходящее, даже если оно неприятно. Сложность медитативного опыта для меня состоит в том, что, когда человек медитирует, начинают проявляться так называемые омрачения — термин, который используют западные практикующие випассану. Ты понимаешь, что состояние, в котором нужно оставаться, тебе не нравится: скучно, плохо, некомфортно, ты не очень хорошо себя ощущаешь.

Задача памятования — продолжать сохранять себя в контакте со всем, что попадает в опыт. Это очень важно, потому что все защиты и переход в деятельность направлены на то, чтобы менять психическое состояние через отыгрывание, через действие. А задача человека, который имеет дело с осознанностью, — усилием удерживать контакт со всеми переживаниями, которые приходят.

Это непосредственно связано с диалоговой моделью. В диалоге для нас, прежде всего как для консультантов и терапевтов, важно иметь возможность контактировать со всеми переживаниями, которые возникают в контакте с клиентом. Например, нам скучно с клиентом, он нас бесит; в контакте с ним мы чувствуем себя самым отвратительным специалистом в мире, чувствуем, что он нас обесценивает.

Житейская позиция предполагает: зачем с этим контактировать, нужно что-то сделать. Например, начать стараться быть хорошим для клиента, как-то зависимо отреагировать. Но задача консультанта, как мне кажется, — сохранять контакт с этими переживаниями, рассматривать их как фигуру отношений, как часть формулы нашего взаимодействия, и исследовать их.

Если я чувствую себя плохим или отвратительным консультантом, это еще не означает, что я такой и мне нужно немедленно что-то с этим делать. Как раз ничего делать не надо: задача состоит в том, чтобы продолжать оставаться в контакте с тем, что есть.

Здесь включается парадоксальная теория изменений Бейссера: изменение происходит тогда, когда мы сохраняем контакт с тем, что есть, и не пытаемся это немедленно поменять. Как только мы пытаемся изменить состояние, мы часто избегаем некоторой психической реальности. Наша задача — расширять представление об этой реальности. Это можно сравнить с фонариком с конусообразным светом: важно, чтобы диафрагма этого фонаря была шире.

— Если человек тебя бесит, ты будешь с ним общаться, если он продолжает бесить? — Это как раз важный вопрос о связи осознанности и медитации. Медитация позволяет разделить наблюдателя и наблюдаемое. Допустим, я чувствую злость или меня бесит человек. В обычном состоянии сознания я полностью идентифицирован с этим переживанием: человек меня бесит. И тогда из этого состояния я как-то отреагирую: скажу что-то агрессивное или выйду из контакта. То есть попытаюсь регулировать свое состояние деятельностью.

Медитативная задача, или задача обнаружения позиции наблюдателя, состоит в том, чтобы иметь возможность посмотреть на свое эмоциональное состояние немного со стороны. Когда я говорю: «Я осознаю, что сейчас злюсь», — я уже формирую некоторую дистанцию между собой и своим состоянием. Я уже не полностью вовлечен в него. Тогда появляется возможность определять свою реакцию на состояние, а не позволять состоянию определять, что я буду делать дальше.

Это тяжело, потому что для начала нужно вообще что-то осознать. Если я просто злюсь, то из этой злости могу прийти на группу, разозлиться и начать на всех нападать. Но если я говорю: «Я осознаю, что сейчас злюсь», — я занимаю метапозицию.

Из метапозиции можно гораздо больше. Можно исследовать, на что именно я так разозлился, что именно бесит меня в этом человеке, как это связано с моей личной жизнью, с моей текущей ситуацией, с контекстом отношений. Я перестаю быть просто частью ситуации, немного приподнимаюсь над ней, и у меня появляется больше возможностей для поведения.

Эта позиция более эффективна в том смысле, что у меня появляется больше свободы. Я могу исследовать происходящее, могу просто его понимать. Иногда оказывается, что мое бешенство по отношению к клиенту важно: например, клиенту важно, чтобы я мог это бешенство выдерживать.

В терапевтической практике клиент может вызывать у терапевта очень много чувств и эмоций. Терапевт может отреагировать из злости, а может выдерживать ее. Потом может оказаться, что для клиента это особенно важно: он помещает, эвакуирует свою собственную вытесненную, расщепленную агрессивную часть в терапевта. Поэтому для нас важно не отреагировать сразу, а оставаться в контакте и удерживать это.

Я могу испытывать злость к клиенту, но контейнировать ее, выдерживать. А могу разозлиться и начать отвечать ему агрессией — в человеческом смысле у меня есть на это право. Могу прямо сказать, что сейчас злюсь: это тоже может быть терапевтической интервенцией. Но тогда вопрос в выборе: насколько это будет мудро. Самое главное — занять позицию, из которой этот выбор вообще возможен.

Если я разозлился и из неосознанности сразу «бабах» — надавал человеку, это не очень хорошая позиция. Чтобы появился выбор, нужна осознанность. Она позволяет сформировать дистанцию между мной и состоянием, в котором я нахожусь. Я понимаю: «Я злюсь, окей, но это моя работа. Я вообще-то получаю за это деньги — за то, чтобы выдерживать всё, что приносит мне клиент, не выдавая немедленных человеческих реакций». Я занимаю особую позицию, это другой, психотерапевтический дискурс. Это трудная работа, и за неё я беру деньги.

Чувство останавливает действие? Например, мы разговариваем, я чего-то от тебя хочу, а ты мне этого не даёшь. В этот момент я могу начать злиться. Это отклик, который показывает, что между нами что-то происходит, что для меня что-то не завершилось, что мне ещё чего-то нужно. Злость может быть направлена на то, чтобы всё-таки получить от тебя то, что мне необходимо. А если ты становишься по отношению ко мне агрессивным, моя злость может быть направлена на увеличение дистанции между нами.

В этом смысле чувство — это некоторое незавершённое действие. Грубо говоря, если ты дашь мне то, что мне нужно, моя злость перейдёт в наше взаимодействие, а на её месте возникнет другое переживание — например, благодарность. Эмоция — это нечто, что толкает нас к действию. Нам важна не эмоция сама по себе, а то, какое действие она производит.

Часто на группе люди говорят: «Я на тебя злюсь», — и всё. В таком случае эмоция как будто не имеет смысла, потому что злость — это нечто, что находится между нами, и с этим хочется что-то сделать. Эмоция — это контактная функция: она показывает вектор, куда мне нужно двигаться, как сохранять, сокращать или увеличивать дистанцию. Она показывает и интенсивность — насколько это для меня важно.

Если я прямо говорю: «Я сейчас злюсь», — что происходит дальше? С одной стороны, это вопрос о том, что последует за словами, а с другой — возможно, само сообщение уже является действием. Я говорю это для чего-то, преследую какую-то цель. Можно не размахивать кулаками, не толкать ногами, а действительно разбираться: «Я на тебя злюсь, и я хочу от тебя какого-то действия».

Есть такое слово — перформативность: это когда, называя что-то, я что-то делаю. Например, если я говорю: «Я тебе передаю привет», — это и есть передача привета. Мне мама раньше говорила: «Тебе привет от зайчика», а я ждал этот привет: где он? Думал, может, конфетку или что-нибудь нормальное. А это просто привет. Получается, что, говоря об эмоциях, я иногда уже что-то делаю. Я уже чего-то от себя жду, чего-то хочу от тебя, надеюсь на какой-то результат. Моё сообщение об эмоции — это некоторый акт, который я совершаю.

Проблема возникает, когда человек говорит об эмоциях, но ничего не хочет, потому что не может осознать свою потребность. Например, я говорю о своей злости скорее для того, чтобы не вступать с тобой в отношения, чем чтобы вступить. Тогда возникает вектор обрыва коммуникации, и это оказывается просто словом. Сообщение об эмоции может вовлекать нас в контакт: «Слушай, я на тебя злюсь, давай сейчас с этим повзаимодействуем». А может звучать так: «Я на тебя злюсь — всё».

Важно, чтобы деятельность была аутентичной, соотносилась с состоянием, вырастала из него. Если мы просто занимаемся деятельностью, а она никак не связана с нашим состоянием, это превращается в нарциссический проект: я достигаю каких-то целей, но почему-то остаюсь хронически неудовлетворённым. Потому что я стартую не из того состояния, которое для меня наиболее характерно.

Мы поддерживаем деятельность. Речь не о том, чтобы всем сидеть, только медитировать и ничего не делать. Деятельность — это хорошо, но сначала важно понять, из какого состояния она вырастает. Осознанность позволяет вернуться к этому состоянию и познакомиться с ним.

В гештальт-терапии есть замечательная модель, которая называется цикл контакта. Есть разные её варианты — попроще и посложнее. Мне нравится клинзовская модель, более подробная, с большим количеством стадий. В двух словах это не очень сложная концепция.

Весь человеческий опыт начинается с состояния, которое по-английски называется fertile void, то есть плодородная пустота. Это состояние, в котором мне хорошо, я ничего не хочу, нахожусь в равновесии, не испытываю потребностей и желаний. Возможно, это похоже на просветление. Конечно, такое состояние возникает крайне редко и длится очень недолго: человек полностью удовлетворён, ему ничего не нужно, но это быстро проходит.

Из состояния плодородной пустоты мы чаще всего вываливаемся в ощущения. Прежде всего это телесные ощущения, телесные переживания. С них всё начинается. Вначале возникает какое-то ощущение, возможно, ещё не вполне осознанное, но именно оно лежит в основе дальнейших действий. Мы биологические существа, гомеостатический организм, у которого постоянно возникают потребности. Мы находимся в этой благодатной пустоте, а потом внутри вдруг появляется дефицит — и с этого начинается очередной цикл контакта.

Можно сказать, что мы существуем как перечёркнутые субъекты: внутри есть пустота, которую мы всё время пытаемся чем-то наполнить. Она никогда не наполнится окончательно; мы будем всё время вокруг неё бегать, что-то туда забрасывать. Но сейчас не об этом.

Сначала возникает ощущение, и важно суметь его осознать. Здесь появляется осознавание. Осознавание не может появиться без памятования. Памятование — это такой маячок, который говорит: «Так, сейчас нужно попробовать что-то осознать». Осознанность — это усилие, которое мы совершаем, чтобы поконтактировать со своими ощущениями и переживаниями, сориентироваться в точке бытия, в которой сейчас находимся.

Осознавание — это процесс, требующий усилия, и это нормально. История про «делай только то, что хочешь» или «занимайся только тем, что любишь», мне кажется, во многом маркетинговая. Как-то два коуча встречаются. Один говорит: «Нужно делать только то, что ты любишь и что хорошо умеешь». Другой отвечает: «Я знаю, у меня так отец спился». То, чего ты хочешь, ты, скорее всего, делаешь автоматически. Нимар Даршири говорил, что что-нибудь нормальное происходит только через удержание усилия. В этом смысле осознавание — это удержание усилия, а памятование позволяет оставаться в контакте, даже если в процессе осознавания возникают неприятные переживания.

Если возникают неприятные переживания, процесс осознавания может остановиться, и человек скорее вываливается в деятельность, направленную на то, чтобы ничего этого не замечать. Наша задача — через осознавание и памятование прийти к присутствию, которое мы и пытаемся практиковать.

Когда осознавание достигает некоторой критической точки, возникает состояние мобилизации. Мы начинаем ощущать психическую энергию, возбуждение, осознаём потребность. Грубо говоря, я почувствовал телесное ощущение, осознал его и в какой-то момент понял, чего хочу. Затем я нахожу в окружающей среде объект, который может удовлетворить эту потребность, и начинаю планировать, как это сделать.

Например, я пришёл на группу, почувствовал дискомфорт в животе, потом понял, что начинаю злиться. Мобилизация — это момент, когда я пытаюсь разобраться: что со мной происходит, с кем это связано, кто здесь вызывает во мне злость, что мне хочется сделать, что это говорит о наших отношениях. Это внутренний процесс, в котором я понимаю: мне нужно с этим человеком поговорить, что-то попросить или сказать, чтобы он чего-то не делал.

Мобилизация — очень важный процесс, но её часто проскакивают. У Ролло Мэя есть прекрасная метафора: свобода возникает в паузе между стимулом и реакцией. Мобилизация приводит к действию, но большой соблазн состоит в том, чтобы сразу перейти от ощущения или осознавания к действию. Мобилизация и есть та самая пауза, которая позволяет не действовать автоматически.

Срывы могут возникать на любом этапе работы. Но когда мы работаем с осознанностью, у человека всё равно формируется некоторая несгораемая сумма опыта, на которую он может опираться. Поэтому ситуация, о которой вы говорите, технически сложная. Если бы я сразу попал в точку, где мне что-то болезненное показали, без предшествующего опыта отношений, я мог бы сказать: «Нет-нет-нет, мне это не нужно». Но мы уже прошли вместе определённый путь, и, попадая в эту точку, я опираюсь на опыт отношений, который был до неё. Я уже здесь другой.

Могу рассказать свой опыт. Когда я пошёл в терапию в двадцать два года, я пришёл скорее поучиться: мне казалось, что лечиться мне не нужно, что у меня всё в целом хорошо. Примерно через полгода я пришёл к терапевту и сказал: «Зачем мне это? Мне так хреново стало, реально плохо. Зачем всё это?» Он ответил: «Так ещё же не закончилось. Может быть, ещё полгода, может быть, год».

Спустя пару-тройку лет я посмотрел на этот путь. И у меня не было злости в духе: «Мне было хорошо, а стало плохо, зачем ты это сделал?» Потому что я видел, что вообще-то сам туда шёл, видел, зачем это было. Хотя очень хотелось кому-то вернуть эту боль: это не очень приятное ощущение. Но я видел путь, поэтому претензий к терапевту не было. При этом вопросы о том, как с этим жить дальше и что делать, конечно, оставались.

Иногда понимание приходит очень быстро, буквально выстреливает. Ты понимаешь, что сделал что-то правильно, но сразу возникает чувство: «Я не хочу это знать. Куда мне теперь с этим?» И действительно, никуда это уже не денешь. Что-то вышло наружу, и обратно его просто так не затолкать.

Это похоже на сервант, набитый вещами. Когда он заваливается, дверца открывается, и всё начинает вываливаться. Можно пытаться заменить сервант, но со временем содержимое всё равно вернётся в каком-то виде. Иногда кажется, что всё уже вывалилось, а потом оказывается, что нет: там ещё целый мир, какие-то тарелки и иконы, которые падают только тогда, когда ты открываешь дверцу шкафа. Они как будто одновременно разбиты и целы. Пока что-то не осознано, оно остаётся внутри. Когда начинаешь осознавать, оно, конечно, начинает валиться. Но это и есть процесс развития.

Поэтому терапия часто требует продолжительных отношений: что-то вываливается, кажется, что уже всё, а потом открывается следующий слой. Если человек не готов, он просто не пойдёт в терапию или выйдет после первого сеанса и скажет: «Нет, это какой-то бред». И это тоже нормально: значит, не время, не готов. Можно пойти к коучу — я, кстати, за коучинг. Просто важно понимать, что коучинг, помимо инструментов, тоже предполагает осознавание того, какие шаги ты делаешь на пути к своему успеху.

После контакта должно происходить завершение. В начале цикла энергия мобилизуется, в контакте мы находимся на пике присутствия, границы временно стираются, что-то между нами происходит. А завершение — это обратный процесс: я возвращаюсь из интерсубъективной истории обратно к себе.

Контакт предполагает временное нарушение границ. Когда мы едим яблоко, границы между нами и яблоком в каком-то смысле смешиваются. С яблоком проще: потом оно продолжает растворяться. Но в отношениях после взаимодействия важно суметь выйти из контакта. Часто сложность именно в этом: мы вошли в отношения, а выйти трудно. Поэтому дистанция и возможность отхода тоже важны.

Следующий этап — выводы и ассимиляция. Это тоже существенный процесс, потому что можно в чём-то поучаствовать, но не придать этому значения или обесценить: сказать, что это неважно. Можно пережить: «Я всё осознал, но мне это нафиг не нужно». Поэтому важно поддерживать и этот этап.

Контакт не обязательно происходит только с другим человеком. Он может происходить с собой, со своим состоянием, с ситуацией, с какой-то потребностью. Например, после неприятного разговора с руководителем человек может сначала просто заметить, сколько в нём осталось эмоций, а потом уже дома понять: «Блин, меня это очень расстроило». Это тоже движение в контакте со своим переживанием.

Есть техника, которая соотносится с циклом контакта. Сначала мы предлагаем клиенту заметить ситуацию и ощущения, которые есть прямо сейчас: что происходит в теле, какие это ощущения, где они возникают, как меняются. Мы достаточно много времени посвящаем тому, чтобы их дифференцировать.

Дальше подключается воображение. Если человек говорит: «Я чувствую пустоту в груди», мы можем предложить усилить эту пустоту, представить её в космических масштабах, описать, визуализировать: как она выглядит, что в ней происходит, что там вращается. Можно сказать: «Побудь этой пустотой. Расскажи, какая она». Через воображение ощущение становится более развёрнутым.

Когда мы удерживаем человека в переживании и предлагаем через воображение его усилить, клиент так или иначе начинает с этим состоянием идентифицироваться. Затем можно спросить, какое ощущение, переживание или эмоциональное состояние возникает, когда он говорит об этой пустоте. В психотерапии всё строится из материала клиента: всё, что он извлекает из себя, — это его собственный опыт.

Есть упражнения, где человеку предлагают представить, например, маркер и рассказать о нём. Он начинает говорить про маркер, а потом вдруг плачет, потому что обнаруживает, что этим маркером как будто пишут где-то в тех местах, где он не соглашался. То есть он всё равно говорит о себе. Здесь происходит то же самое: мы предлагаем идентифицироваться с состоянием, которое возникает в работе с переживанием.

Дальше идёт behavior, то есть действие. Мы спрашиваем: «Что ты мог бы из этого состояния сделать прямо сейчас? Куда оно тебя влечёт, к чему приглашает, что тебе хочется?» Даже в кабинете можно предложить что-то сделать с пространством, совершить действие, которое отражает это состояние.

Клиент не обязан сразу знать, что из этого получится. Мы предлагаем ему побыть в непонятной штуке, которая возникает внутри, и сделать её немного более понятной через действие. Это способ экстериоризировать состояние. Если человек говорит: «Я хочу махнуть рукой», недостаточно просто махнуть и на этом остановиться. Можно спросить: куда ты машешь, кому, что это значит, попробуй сделать это медленно. Важно осознавать, что происходит во время действия, как оно связано с жизнью человека, может ли он так действовать вне кабинета.

Задача не в том, чтобы формально посадить маму на стул и сказать: «Я от тебя ухожу». Важно прожить это по-настоящему: говорить, смотреть в глаза, воображать, замечать свои чувства. То есть сохранять осознанность в самом действии.

После действия мы предлагаем клиенту почувствовать, как изменилось его состояние. Например: «Ты говорил про пустоту, потом попил воды, побегал по коридору. Что изменилось? Как изменилось твоё состояние? Как это связано с твоей жизнью и с тем, что ты сделал?» Сначала мы фиксируем изменившееся состояние, а затем переходим к мыслям и соображениям, которые возникают у человека.

Тогда можно просто поговорить: что это вообще было, как ты жил с этим раньше, как поменялось состояние, что ты об этом думаешь, какие ассоциации возникают, что для тебя значил этот процесс. В этом смысле техника работает с психической «кармой»: с недифференцированным опытом, с которым человек когда-то встретился, но не смог его понять и ассимилировать. Такой опыт становится отчуждённым, диссоциированным, и к нему нужно получить доступ.

Получить доступ можно через состояние. Поэтому иногда терапевты сами мешают себе, когда слишком держатся за запрос. Человек может прийти и сказать: «Я не знаю, о чём поговорить». А терапевт может ответить: «И ладно. Что сейчас с вами происходит? В каком вы состоянии?» Из этого состояния уже можно работать.

В любом случае мы идём туда, где есть разрыв: туда, где фигура не формируется, где человек либо не может что-то принять, либо принимает, но не может действовать. Если клиент говорит: «Я сейчас понимаю, но как мне туда слазить?» — значит, в этом месте нужно что-то склеивать, мобилизовать. Там есть разрыв, и оттуда нам надо двигаться.

Например, клиент говорит: «Я не могу сделать действие». Мы можем исследовать механизмы, которые лежат в основе прерывания действия. Если он говорит: «Мне стыдно», — хорошо, работаем со стыдом. А можем пойти назад и понять, как он пришёл к этому действию, почему считает его правильным и необходимым именно сейчас. Не в смысле «нафига тебе это надо», а в смысле: как ты понимаешь, что это действие тебе необходимо?

Допустим, человек приходит на группу и начинает злиться на другого. Можно пойти вперёд и сказать: «Ну хорошо, давай позлись на него, посмотрим, что будет». А можно остановиться и спросить: «Что с тобой происходит? Как эта злость, которая толкает тебя к действию, связана с твоими ощущениями? Как она вообще у тебя возникла, как связана с твоим состоянием жизни?» Тогда мы откатываемся назад. И в одном, и в другом направлении могут происходить полезные вещи.

В одном случае мы экспериментируем, проверяем, позволяем человеку попробовать. В другом — исследуем. Здесь важна двойная чувствительность. Если ты понимаешь, что человек полно представлен в действии, которое хочет совершить, ему нужно только помочь выйти на границу контакта — это одна история. Но если человек говорит про злость, а ты чувствуешь, что дело, скорее, не в злости, а в печали, — это другая история.

Иногда за резкой злостью, которая проявляется в действии, может стоять потребность в том, чтобы человека пожалели. Тогда, возможно, важнее сказать: «Слушай, ну ладно, давай просто молча посидим с тобой вдвоём», — чем предложить ему отыгрывать злость. Как я это ощущаю? Чутьём. Ты погружаешься в отношения, и оттуда что-то извлекается. Тогда можно предложить вернуться и поисследовать — и это окажется полезнее, чем просто отыгрывать действие.

Как совершается этот выбор? Только на основании чувствительности. Действие — это уже перевод потенциального во что-то конкретное. Но иногда полезно вернуть это конкретное обратно в потенциальное и исследовать, что там происходит.

Бывает, что человек пять сессий пытается понять, чего он вообще хочет. На первой сессии он ещё что-то понимал, а на пятой говорит: «Я уже не понимаю, зачем пришёл». И мне кажется, это прекрасно. Вчера у нас было профессиональное пространство, и там вспоминали, что люди, которые приходят учиться психоанализу, на первом курсе всё прекрасно понимают, а на четвёртом уже не понимают, что такое психоанализ и чем вообще они занимаются. В этом есть очень крутая вещь: если ты всё понимаешь, у тебя нет необходимости ещё что-то понимать. А если ты ничего не знаешь — тогда появляется тревога, но появляется и возможность исследования.

Когда феноменологи говорят, что, вспоминая какое-то чувство, мы одновременно его производим, это означает, что мы вступаем в контакт не с каким-то другим, прошлым чувством, а с тем же самым чувством, которое производится сейчас. Поэтому, когда мы просим вспомнить переживание, мы не работаем с прошлым — мы работаем с настоящим. Прошлое чувство присутствует в данный момент как то же самое чувство.

Мы, в этом смысле, работаем с настоящим, хотя движение, конечно, направлено и в будущее. Если говорить о травме, то проблема не в том, что с ней обязательно нужно работать, а в том, что в травматическом опыте очень сильно представлен неосознаваемый материал. Получить к нему доступ через логику, знание или рациональное понимание бывает сложно.

Поэтому нет смысла пытаться получить доступ к чувству через конструкции. Наоборот, мы возвращаемся от деятельности к состоянию: к телу, к базе, — а затем движемся оттуда. В этом была идея. Упражнение связано с травматическим материалом, но сначала мы работаем с ресурсами, а уже потом — с травмами.