Эмоции и перенос в гештальт-терапии

Здравствуйте, товарищи! Мы с Ириной Чеховой, меня зовут Максим Кестов, сегодня прочитаем лекцию «Чувства и эмоции в жизни и психотерапии».

Люди часто приходят к психотерапевту, чтобы избавиться от страдания, и не понимают, зачем мы так много спрашиваем о чувствах и эмоциях, которыми это страдание сопровождается. Избавление от страдания — результат терапии, но прийти к нему помогает изменение отношения к своим переживаниям, собственной позиции и даже некоторого стиля мышления. Об этом мы и поговорим.

Я немного расскажу про эмоции и чувства. Хочется опереться на академичность, но это сложно: единых точных сведений на эту тему нет, есть разные точки зрения авторов и результаты разных исследований. Мне эта тема интересна еще и потому, что когда-то я сам сильно страдал от вопроса: «Что ты чувствуешь?» Он приводил меня в огромное замешательство, вызывал неловкость и, как я теперь понимаю, стыд. Тогда это ощущалось просто как стопор, непонимание происходящего и раздражение. Поэтому я хочу поделиться тем, что понимаю сейчас. Я не буду ссылаться на авторов: не помню, кто и где подтолкнул меня к той или иной мысли.

Эмоцию можно определить как реакцию организма на воздействие окружающей среды. Организм здесь — и физиологическая, и психологическая составляющая. В структуре эмоции обязательно есть физиологический компонент: вегетативные, сосудистые, дыхательные реакции, вызывающие приятные или неприятные телесные ощущения. Есть двигательный компонент и психологический, или переживательный.

В отличие от чувства, у эмоции переживательный, психологический компонент сравнительно мал. В основном она представлена физиологической реакцией, которая стремится разрядиться в движении. Это отражено и в самом слове: emotion — движение вовне. Некоторое телесное состояние, часто еще не дифференцированное, стремится быть разряженным в действии.

В терапии наша задача примерно в том, чтобы уменьшить телесный компонент и увеличить психологический. Телесный компонент разряжается в движении, а психологический — словами, вербально. После этого наступает некоторое успокоение.

Если рассматривать развитие эмоций в жизни человека, ребенок рождается с недифференцированным возбуждением, имеющим условно положительную или отрицательную окраску. Авторы по-разному определяют, в каком возрасте ребенок начинает переживать те или иные эмоции. Однако младенец в это время ничего не расскажет, а наблюдения исследователей неизбежно окрашены их личными убеждениями и тем, что они приписывают наблюдаемым явлениям.

Например, у младенца вскоре после рождения может наблюдаться спорадическая улыбка. Одни считают ее лицевым спазмом или проявлением некоторого телесного состояния, другие — уже социально окрашенной реакцией. Спорить и доказывать здесь бессмысленно: каждый будет видеть то, что хочет видеть. Но можно предположить, что физиологии в этот период все-таки больше, чем психологии.

Позже это недифференцированное возбуждение начинает различаться благодаря ухаживающим взрослым. Своими реакциями — не только словами, но и выражением лица, прикосновениями, интонацией, темпом голоса — они помогают ребенку успокоиться, снизить физиологический компонент и придать состоянию психологическую окраску. Если этот опыт повторяется, ребенок со временем может достаточно адекватно назвать свое состояние: «Я радуюсь», «Ты меня обидел». Маленькие дети часто говорят проективно, но тем не менее уже могут идентифицировать обиду.

Если такого благоприятного опыта не было, физиологическая составляющая сохраняет доминирующую власть над организмом. Тогда взрослый человек может ощущать лишь телесные реакции. Это звучит в речи так: «Меня колбасит», «Меня переворачивает» — и в других таинственных глаголах, которые мало объясняют, что с человеком действительно происходит.

Важно, что способы идентификации переживания различаются в разных культурах, хотя двигательные и невербальные реакции у людей и даже у животных очень похожи. Например, грусть и печаль как реакция на утрату могут выражаться плачем. Слезы имеют физиологическое значение, хотя я не буду рассуждать о биохимии этого процесса и их функции. В разных культурах организмы примерно сходно реагируют на потерю, и даже у животных встречаются выделения, похожие на слезы.

Но то, в каких обстоятельствах это происходит психологически, что именно считается потерей, как в семье или культуре принято относиться к слезам и печали, приобретает индивидуальный рисунок. Поэтому мы не можем подходить к этому с готовыми шаблонными реакциями.

Если в детстве не удалось помочь эмоциям эволюционировать в сторону психологичности, то есть уменьшения телесного компонента — десоматизации — и в сторону вербализации, способности говорить, человек вынужден совершать массу избегающих действий, чтобы уменьшить телесное страдание, вызванное воздействием окружающей среды.

Например, печаль может быть скрыта за настройками и защитами. В отношениях или в ответ на какое-то событие человек чувствует жжение в груди: «У меня здесь печет». Печаль, печет — даже корень у слов сходный. Телесная реакция может быть настолько невыносима, что хочется сделать что угодно, лишь бы ее избежать: отвлечься, заговорить, засмеять, обесценить явление, которое ее вызвало. Это культурно довольно привычные способы.

Можно поговорить, но при сильной реакции разговор обычно не очень помогает. Есть и другие способы: сосредоточиться на ощущении, понаблюдать его. Делать это нужно очень медленно. Только возможность хотя бы на мгновения побыть наедине с собой помогает уменьшить телесное ощущение. Но иногда не хватает ресурсов, навыка или сила телесного переживания такова, что выдержать его невозможно.

Если у человека не было опыта проживания эмоций в отношениях, где ему говорят: «Ты можешь быть уязвимым, неловким, можешь быть таким», то в момент психического возбуждения он скорее начинает избегать сложных эмоций. Очень часто одну эмоцию принимают за другую. Например, я попадаю в ситуацию, испытываю страх, но плохо его осознаю и сразу перехожу к действию: становлюсь агрессивным, начинаю нападать. Тогда мое поведение не вполне соответствует тому, что со мной происходит.

Или я хочу признания, но мне очень сложно выдерживать близость и привязанность. Тогда я становлюсь злым, циничным и делаю так, чтобы ко мне не подходили, хотя потребность у меня совершенно другая. Если нам доступен только такой психофизиологический механизм, мы постоянно действуем старыми способами отреагирования и хронически остаемся неудовлетворенными в собственных потребностях.

Одна из задач психотерапии — через вопросы «Что с вами происходит?» задержать человека там, где недифференцированное психическое возбуждение превращается в привычный способ отреагирования. Остановить его в этом месте и посмотреть: может быть, здесь возникает что-то другое? Например, переживания стыда, неловкости, отвержения или чего-то еще. За счет этого мы можем увидеть, какие еще мы в этой ситуации, и увеличить свое представление о себе.

Это второй этаж. Когда говорят, что эмоция не представлена в психическом сознании, имеется в виду ситуация, когда я ее не понимаю: невербально я ее выражаю, но психологически для меня ее как будто нет. Классический пример — страх. Если в культуре не принято переживать страх или его стыдно переживать, я его не чувствую. В сознании я могу жить как бесстрашная. Не смелая, а именно бесстрашная: смелость — это действие с учетом страха, а бесстрашие — когда я думаю, что опасности нет.

Если в культуре или какой-то системе принято не замечать определенную эмоцию, сознание становится мозаичным. Какие-то эмоции мне доступны: например, вину я могу переживать. Стыд может быть настолько сильным, что заставляет убегать, хотя я еще способен его понимать. А страх может оказаться эмоцией, вообще мне не знакомой. Это индивидуальный рисунок каждого человека.

Так возникает подмена эмоций: невербально проявляется одно, а вербально я демонстрирую другое. Наша задача — разграничивать это, замечать разницу между вербальными и невербальными посланиями.

Когда говорят, что сложно выдерживать близость, нужно понимать: сложно выдерживать не саму близость, а собственные переживания, которые возникают в момент того, что я называю близостью. Бог знает, что происходит у каждого человека в этот момент: страх, стыд, беспомощность, бессилие, отчаяние — и дальнейшие, чаще всего неприятные, переживания и ощущения.

На втором этаже мы занимаемся дифференциацией: что еще есть в вашем опыте прямо сейчас, когда вы что-то переживаете? Что есть такого, чего вы не очень понимаете или еще не назвали, но что уже присутствует в зачаточном, потенциальном виде?

Третий этаж — это позиция наблюдателя. Ее по-разному называют: метапозиция, наблюдающее Ego в психоанализе, в гештальте — позиция осознавания или осознавателя. Смысл в том, что эмоциональные переживания создают для нас привычную картину мира. Утром вы просыпаетесь, и ваша матрица автоматически подгружается: привычное сознание, переживание, представление о себе, реакции.

Схема, по которой формируется эта картина мира, для нас прозрачна: мы ее плохо видим, а часто вообще не видим. Задача наблюдателя — понять, по каким законам формируется моя картина мира. Почему я сейчас испытываю эту эмоцию? Как она связана с моими переживаниями, ценностями, жизнью?

Важно не просто назвать: «Я сейчас испытываю злость», — а понять, как я ее испытываю, почему и каким образом она связана с происходящим для меня. Тогда мы делаем шаг в сторону от эмоционального отреагирования, в которое нас вовлекает эмоция, и наблюдаем, как эта эмоция формируется.

Это важно потому, что мы начинаем видеть свои переживания как процесс. Человек, личность, на мой взгляд, — процесс, разворачивающийся во времени. Можно считать себя фиксированной сущностью, какой-то антикварной статуэткой, которую нельзя трогать или использовать. А можно смотреть на себя как на процесс. Тогда мы признаем, что способны вступать в контакт с любыми возникающими переживаниями.

Одна из трудностей — избегание неприятных переживаний, потому что кажется: если я чувствую злость, то становлюсь злым; если чувствую униженность, становлюсь плохим. Позиция наблюдателя выводит нас из этого водоворота. Мы можем испытывать разные эмоции, не становясь от этого навсегда плохими или нехорошими.

Если удается побывать на всех этих трех этажах и совершать такие переходы с одного на другой, это становится хорошей профилактикой многих жизненных сложностей. Позиция наблюдателя важна еще и потому, что в психологии мы предполагаем существование бессознательного. Бессознательное — это то, что ускользает от привычного представления о себе. Наша картина мира — не все, чем мы являемся.

Можно, конечно, пытаться избегать бессознательного: что-то однажды понял про себя — и решил, что понял это навсегда и на всю жизнь. Сталкиваясь с какими-то непонятными, неприятными ситуациями, я стараюсь с ними не встречаться, потому что вдруг узнаю о себе что-то новое. Это не очень хороший способ обращения с собой: всё становится слишком предсказуемо, ясно и не очень живо.

Скорее наша задача в том, чтобы допускать существование бессознательного. Оно проявляется в разных ситуациях, в разных представлениях. Мы выстраиваем их по каким-то своим принципам, по своим законам: новым отношениям всегда придаём характер старых. Мы не можем действовать иначе, потому что так организовано наше восприятие.

Вам, наверное, известно слово «гештальт». Гештальт — это то, как я формирую своё восприятие, как воспринимаю мир так, как мне нужно. Мы вдвоём можем смотреть на одну и ту же вещь и видеть её по-разному, потому что мой гештальт, моё восприятие отличается. У меня есть определённые законы, по которым я воспринимаю и, я бы даже сказал, конструирую свою реальность.

Если смотреть на перенос таким образом, то между переносом и гештальтом можно провести знак равенства. Мы всегда находимся в переносе: новых людей мы видим через какие-то уже имеющиеся у нас отношения. И это очень здорово, потому что через отношение, через его осознавание мы можем что-то понимать о себе.

В этом смысле перенос отвечает гештальтистскому духу, потому что в гештальте есть такое направление, как феноменология. Там говорится, что наше сознание всегда воспринимает другого человека как некоторый способ удовлетворения собственной потребности. Всякий раз, когда вы вступаете с кем-то в отношения, вы, во-первых, уже автоматически находитесь в переносе, а во-вторых, можете как-то подпитаться об этого человека, удовлетвориться, что-то от него взять, что-то с ним прожить, вступить в эмоциональный обмен.

Главное — этому процессу не мешать. А помешать очень легко. Мы говорили с Ирой о том, что можно попадать в сложные переживания и отыгрывать их, и тогда мы скорее не приближаемся ни к какому новому опыту. Перенос позволяет нам лучше что-то о себе узнать, если осознавать этот процесс.

Наверное, стоит сказать несколько слов о контрпереносе. Это вещи, которые возникают в паре, хотя разделение здесь очень условное. Перенос, условно говоря, возникает у клиента, а контрперенос — у терапевта. Раньше психоаналитики считали, что контрперенос мешает процессу терапии. Есть даже анекдотичный случай: когда один психоаналитик сказал, что испытывает некоторые переживания к пациенту, на него косо посмотрели и ответили: «Да вам бы, батенька, пройти повторный анализ. Что-то с вами неправильно, вы не должны никаких чувств испытывать».

Сейчас считается, что переживания, возникающие у нас по отношению к клиенту, — это диагностический инструмент, то, что вообще вводит нас в отношения. Если мы рядом с другим человеком, это как-то нас впечатляет, производит на нас определённое впечатление. Это и есть поле, в котором происходят отношения, важный механизм процесса.

В поддержку терапевтов хочется сказать, что в контрпереносе часто возникают переживания, которые мне как терапевту не очень приятны. Например, я могу думать, что я как терапевт — полная ерунда, попадать в какое-то ничтожество, испытывать скуку или ощущение, что я ничего не делаю. Терапевт, попадая в эти переживания, тоже может отреагировать. Например, я чувствую, что я не очень хороший терапевт, и начинаю изо всех сил стараться. А потом оказывается, что я делал это не для клиента, а только для того, чтобы избавиться от собственного переживания. Это не очень хорошая вещь.

Одна из задач терапевта — контейнировать контрперенос. Контейнировать — значит воспринимать ощущение, что я как терапевт полная ерунда, как некоторый процесс, являющийся частью наших отношений. Это не означает, что в этот момент я стал плохим терапевтом, навсегда им останусь и коллеги выгонят меня из сообщества. Это нечто, что имеет отношение к нашему процессу, к сессии.

И клиента я тоже хочу здесь поддержать. В сессии у вас могут возникать очень разные чувства. Вам может казаться, что терапевт не помогает, более того — вредит, задаёт какие-то не очень хорошие вопросы. Постарайтесь смотреть на эти чувства как на активацию чего-то, что может помочь вам лучше узнать себя, если вы позволите себе не сбегать от этих переживаний, а находиться в них, наблюдать, как они устроены.

Всё, что возникает между клиентом и терапевтом, имеет отношение и к клиенту, и к терапевту, и к их совместно создаваемой реальности. Поэтому игнорировать эти вещи не надо. Мы как раз для этого здесь и собираемся: чтобы настраивать свою оптику и внимательнее разглядывать то, что между нами происходит.

Есть ли вопросы? Мы начали немного позже, но закончить надо вовремя. Нет вопросов, потому что всё так понятно или потому что вообще ничего не понятно?

— У меня вопрос по поводу инструмента. Есть ли такие инструменты, чтобы выявить палитру эмоций? Даже не так: подразумевается, что палитра эмоций есть, но она может быть у человека мозаичной. Можно ли выявить эти проблески? И для работы самого терапевта — чтобы понять, где он не готов и куда ему обратить внимание, — и для работы с клиентом, чтобы понять, где клиент что-то не осознаёт.

Вопрос, мне кажется, понятен. Когда я пытаюсь что-то выявлять у себя, это предполагает достаточно глубокую способность к рефлексии, к самонаблюдению и отслеживанию некоторых процессов. Наверное, всё-таки легче наблюдать за кем-то другим. И здесь единственное, на что можно опираться, — невербальные проявления.

Есть определённая классика невербальных проявлений эмоциональных переживаний. Это описано в литературе, которая помогает примерно отслеживать ранние двигательные и, возможно, вегетативные реакции, предполагающие, что там есть, будет или может быть какое-то переживание. Переживания могут быть странными, как я уже говорила.

На слова лучше не опираться, потому что слова часто служат для сокрытия. Классический пример — слово «злость», которое часто употребляется в нашей среде: «Я злюсь, я злюсь». На самом деле вообще непонятно, что такое злость как чувство. По моим наблюдениям, она часто служит для того, чтобы прикрыть другое, более сильное и индивидуально непереносимое состояние. Это может быть стыд, страх, беспомощность, бессилие — иногда ещё более тяжёлое состояние, чем стыд и страх.

Тогда надо смотреть на невербальные реакции: как человек себя ведёт. Я упомянула стыд и страх. В этих словах есть это звучание «сты-», и, когда я исследовала такие понятия, обращала внимание на происхождение слов. Оно не зря здесь возникает: обозначает остановку в действии. В состояниях стыда и страха, пока это именно состояние, а не переживание, есть некоторая остановка.

Что можно наблюдать в контакте? Вдруг происходит какая-то замерлость. Это ещё ни о чём не говорит, но дальше мы смотрим.