Реабилитация нарциссизма

Доброе утро. Вчера мы размышляли, о чем было бы хорошо поговорить, чтобы это как-то продвигало развитие терапевтов и было интересно супервизорам. В общем, решили поговорить о нарциссизме. Зачастую нарциссизм имеет негативный оттенок, к нему относятся как к чему-то негативному. Не знаю, насколько получится, но сегодня я попробую провести некоторую реабилитацию нарциссизма, его обеление. И, может быть, получится немного связать это с развивающейся профессиональной идентичностью: в ней тоже есть нарциссическая часть, и она очень важна. Без устойчивого удовлетворения нарциссических потребностей человеку крайне трудно, а на самом деле невозможно стать стабильным терапевтом.

Сам термин «нарциссизм», как и многие другие термины, пришел в терапию из психоанализа. Не вдаваясь в подробности, скажу, что в психоанализе существует несколько моделей нарциссизма. Базовая — фрейдовская. Затем был американский психоаналитик Хайнц Кохут, на идеи которого я сегодня в большей степени буду опираться. У британского психоанализа, у последователей Мелани Кляйн и у самой Кляйн, тоже есть своя модель нарциссизма. Есть и Кернберг, американский психоаналитик европейского происхождения, выросший в Латинской Америке и практиковавший в Штатах. В последние годы он приезжал к нам — в Россию, Украину, Беларусь. У него также была своя модель.

Почему я об этом говорю? В зависимости от модели отношение к нарциссизму может быть либо негативным, либо позитивным. Латиноамериканский психоаналитик Немировский писал, что Кохут и Винникотт очень сильно продвинули понимание психотерапии, потому что относились к нарциссизму позитивно: как к части развития. Без развития этой нарциссической части невозможно устойчивое формирование личности в широком смысле слова.

Немировский сравнивал Кернберга и Кохута. Кернберг работал с тяжелыми пациентами в больницах, с криминальными людьми, поэтому и нарциссизм у него получился мрачным: в нем много агрессии и ярости. Кохут этого не отрицал и признавал проявления криминального поведения, мощные яростные атаки и садистические проявления, при которых другой человек может физически пострадать. Но сам он больше работал с амбулаторными пациентами, или, как у нас принято говорить, с клиентами. Поэтому его взгляд на нарциссизм был более светлым.

Есть некоторое представление о том, как формируется самость. На границе контакта мы встречаемся с кем-то или с чем-то, некоторым образом интериоризируем этот опыт, а затем происходят процессы его ассимиляции и интеграции в собственную самость, в представления о себе. Исходя из того, с чем идентифицируется Ego, мы принимаем те или иные качества как часть самоощущения.

И здесь очень важно, есть ли другой человек и какое взаимодействие с ним возникает. В зависимости от этого взаимодействия мы присваиваем что-то позитивное или негативное о себе. Функция значимого другого в окружении развивающегося ребенка заключается, наверное, в двух важных проявлениях, связанных с тем, насколько окружение эмпатично ребенку. Во-первых, это откликаемость на его потребности и эмоциональное состояние. Во-вторых, своевременность и уместность отклика.

Кохут рассуждал очень просто: если мать малоэмпатична, она не попадает в потребности ребенка. Ребенок хочет есть, а она одевает его, полагая, что ему жарко. Такой ответ формирует боль, связанную с неудовлетворенной потребностью младенца. Но есть и другая полярность — гиперэмпатичная мать, которая успевает прочувствовать возникающую потребность раньше, чем она успевает развиться. Тогда ребенок вырастает с невозможностью опознавать себя и свои потребности, потому что они удовлетворяются мгновенно. Не происходит выхода из слияния и разделения.

Если мать не попала в потребность, возникает фрустрация, боль и разочарование. Опыт позитивного и негативного взаимодействия постепенно выстраивается вокруг того, что Кохут называл биполярной самостью, где есть два полюса: полюс грандиозности и полюс ничтожности.

Если немного перейти от теории к практике, то в какой-то момент терапевтических отношений клиент может начать высказывать идеи, будто все происходящее в его жизни создано им и зависит только от него, включая терапию, как если бы в процессе был лишь он один. Это часто звучит так: «Я решил отменить сессию», «Я думаю перенести время». У него не возникает желания уточнить, удобно ли это терапевту, согласен ли он, влияет ли это на его жизнь. Или: «У меня сегодня есть время, могли бы вы принять меня прямо сейчас?»; «Я задерживаю сессию на пять минут». Это можно рассматривать как метафору отношений младенца и матери. Младенец не знает, что у матери могут быть собственные потребности: она существует для него. И если она откликается по первому его зову, это переживается как подтверждение того, что он управляет миром.

Такие состояния в терапевтических отношениях Кохут называл зеркальным переносом. Когда младенец находится в грандиозном состоянии, не особенно отделяет себя от мира и действует в рамках эгоцентрического мышления, как если бы он этим миром управлял, очень важен отклик в глазах матери — а в терапии в глазах терапевта. На любое поведение младенца мать дает любящую реакцию, в ее глазах можно увидеть любовь. Это и есть позитивное зеркальное отражение, формирующее представление: «Я хороший».

Если человек нуждается в том, чтобы его принимали и любили вне зависимости от того, хороший он или плохой, правильно поступил или неправильно, важно, чтобы отклик терапевта был эмпатичным и точным. Провал в этом месте формирует сопротивление: значит, вы не попали. Кернберг, скорее всего, утверждал бы обратное: переполненный агрессией клиент просто ищет возможность ее проявить, иначе она уходит в расщепление на хорошие и плохие полюса. Но ответ терапевта все равно важен как эмпатический.

Любую интервенцию, которая развивает диалог и приводит к возникновению новых идей и нового поведения, можно рассматривать как эмпатическую. Интервенция, усиливающая сопротивление, реактивирующая агрессивные переживания, стыд или ярость, чаще всего вызывает вторичную ярость как защиту от стыда, от переживания: «Я не принят, не понят, со мной что-то плохо». В грандиозной фазе нет разделения: не важно, плох я или плохое мое окружение, — плохим оказываюсь я целиком. Не то, что я сказал или сделал, не принимается, а не принимаюсь тотально я. Там все тотально, потому что, если я управляю всем, другого в этом переживании не существует.

В зеркальном переносе выделяют три части. Первая — тотальное слияние, когда другого в принципе нет. Это примеры вроде: «Давайте сейчас поработаем, я через пять минут у вас буду, я мимо проезжаю»; «Я могу зайти, и мы с вами сейчас поработаем»; «Я хочу, чтобы вы завтра меня приняли». В таких высказываниях другого не существует. Это самая грандиозная часть.

Далее выделяют моменты близнецовости, или близнецового переноса. Здесь другой уже появился, грандиозность начинает снижаться. Но другой либо обладает полностью противоположными качествами, либо такими же качествами, как я. Как только обнаруживается, что терапевт не разделяет взгляды клиента, его поведение или представления о том, как жить, это становится фрустрирующим фактором: вызывает боль, усиливает разочарование в терапевте, в себе, в жизни или реактивирует агрессию как способ восстановить нарушенный энергетический баланс. Нужно каким-то образом откорректировать терапевта, чтобы он стал именно таким, каким я хочу.

Это тяжелое переживание непохожести, потому что встретить другого еще невозможно. Либо все противоположно: «Я хороший, ты плохая», или наоборот. Либо: «Вы же знаете, вы же понимаете меня. Зачем мне рассказывать? Вы и так все обо мне уже знаете». Инаковость отрицается либо становится строго противоположной. Различия либо не замечаются, либо неинтересны: у меня все хорошее, а все плохое и вся слабость мира — у терапевта.

Третья часть — собственно зеркальный перенос, где очень сильно ожидание того, что будет обнаружен любящий взгляд. Если в первых двух случаях другой либо вовсе не существует, либо только появляется и оказывается таким же, как я, или плохим, то здесь другой уже проявился более четко, и становится особенно важным его позитивный, то есть эмпатический, отклик. Это то, что сейчас описывают как принятие и безоценочность. Именно провалы в этом месте вызывают усиление сопротивления и остановку терапии.

Кохут говорил: если мы хотим помочь человеку, важно попробовать посмотреть на мир его глазами, разобраться, в чем он нуждается, и попытаться предложить ему это внутри отношений. Такая терапевтическая позиция формирует у клиента внутреннее ядерное отношение к себе как к хорошему и сильному, создает здоровые амбиции: представление о том, на что я могу замахнуться и чего могу достичь.

В процессе развития у младенца созревают когнитивные структуры, и опыт отношений постепенно приводит его к пониманию, что он маленький, а мир большой; что не он управляет мамой, а мама регулирует его состояние, его потребности и эмоциональные переживания, более или менее точно откликаясь на активировавшуюся потребность. Здесь проявляется вторая сторона: понимание, что я мал и слаб, а окружение сильное. В терапии это обозначается как идеализирующий перенос.

Идеализация тоже необходима, потому что идентификация с идеальным родителем формирует внутренние устойчивые идеалы. В дальнейшем, при сформировавшейся позитивной самооценке, они позволяют соотноситься с тем, как жить. Конечно, идеалы содержат и социальное ядро, связанное с обществом, в котором человек живет. Но начинается все с того, что идеальная мать дает идеальный для младенца ответ.

В терапии это тот момент, когда клиент начинает говорить: «Помогите, спасите, вы обладаете знанием, которое, если вы мне его дадите, тут же изменит мою жизнь и позволит по-другому себя почувствовать»; «Все, что вы говорите, я выполняю». Это нуждаемость в ком-то большом и сильном, кто тебя любит. Здесь любящий взгляд становится опорой, а любые действия идеального другого воспринимаются как правильные. Отсюда можно свободно идентифицироваться и затем переживать внутреннюю интроекцию того, что происходит в семье: все, что делает этот большой другой, правильно, идеально, так и должно быть, по-другому люди не живут.

Такие моменты взаимодействия внутри терапии позволяют клиенту, ассимилируя и интегрируя опыт, приобретать функции самоуважения, самопринятия и самоподдержки. Но точно так же любой негативный опыт, который не осмысливается, может стать внутренней функцией и частью самоописания.

Важно понимать, что, как и в грандиозной позиции, у ребенка нет критического осмысления того, что определенное поведение плохо. Если тот, кто обо мне заботится, пусть даже я в нем разочаровываюсь, все равно необходим мне, потому что я мал, а он защищает меня, то все, что он делает, воспринимается как правильное и становится частью представления о себе. Это идентификация, в том числе то, что называют идентификацией с агрессором. Отсюда возникает парадокс: почему дети любят родителей, которые о них не заботятся, ведут себя агрессивно, бьют их? Кажется, что здесь все понятно, что ребенок должен был бы враждовать с таким родителем, но он от него зависит и потому идентифицируется с ним. Их действия становятся основой идеалов, которые позднее обрастают социальными представлениями о том, как правильно жить.

Важно понимать, насколько то, что говорит ваш учитель, вообще соотносится с вашим окружением. Иногда нас называют сумасшедшими. Я помню, когда начиналась первая ступень у Константина Юрьевича и я только начинал учиться, он сказал: «Вас назовут сумасшедшими ваши родственники». Через пару лет моя мать сказала: «Ты сумасшедший», — в ответ на какие-то мои идеи о выборах, ответственности, о том, кто за что отвечает. Я сказал ей тогда: «Ты за это заплатила». Она в тот момент оплачивала мою учебу. То есть я вернул ей ответственность за ее действия.

Мы идентифицируемся, и так постепенно начинает формироваться профессиональная идентичность. У нее тоже есть две полярности. С одной стороны, у нас есть амбиции: мы хотим быть очень крутыми. С другой — представление об идеальном терапевте. Кто обычно идеализирован? Понятно, учителя. Но мы видим их чаще всего в роли: в терапии, на тренинге, там, где учитель предъявляет определенную ролевую часть своей идентичности. Какой он человек, что ценит в жизни, мы не всегда знаем, и это не всегда раскрывается по тем или иным причинам. Поэтому очень легко идеализировать учителя, считать, что он идеален во всем.

Когда мы сопоставляем свою работу и знания с тем, сколько знает или как работает учитель, легко прийти к ощущению, что мы как-то не очень. А потом приходит клиент и начинает говорить: «А вот мой терапевт где-то за пределами интенсива сказал...» Такие высказывания действительно попадают в наше собственное представление о себе как о так себе терапевте. С этим легко идентифицироваться, потому что все мы когда-то были начинающими, мало чего знали. Всегда есть кто-то, кто знает больше. И вот уже: так себе я терапевт, так себе я лектор по сравнению с Константином Юрьевичем. Может быть, вообще все зря, потому что стыдно понимать, насколько ты слаб по сравнению с такими величинами, как Кохут.

Кохут целую теорию написал, и после его смерти ее до сих пор обсуждают, критикуют, оспаривают. Есть продолжатели: они что-то реструктурируют во взглядах, находят слабые места, что-то перестраивают. Но все равно опираются на его идею о том, что важен эмпатический отклик.

Даже сейчас, когда я говорю о себе как о лекторе, у меня реактивируется некоторый стыд — стыд за мою неидеальность. Я могу опираться на то, что достаточно хорош в своем опыте и как терапевт, и как лектор. Но всегда есть какие-то идеальные величины, к которым можно стремиться. И если думать только об этом, то получается: так себе лектор.

Когда клиент приходит в другом состоянии, он тоже может хотеть, чтобы вы отвечали за его жизнь. Если он так себе, а вы идеальны, потому что вы психолог, терапевт, знающий и помогающий человек, то он предлагает вам свою младенческую часть, чтобы вы взяли за него ответственность. Внутри терапевтического процесса это может происходить в определенных границах, потому что, скорее всего, он действительно в этом нуждается.

Если клиент приходит и обозначает, что не очень знает, о чем говорить, что для него важно, что нужно, чтобы вы подсказали, над чем работать, — это не значит, что у него нет запроса. Скорее, его запрос состоит в том, чтобы внутри отношений вы были к нему очень внимательны, пытались вместе с ним разобраться, что привело его к вам и зачем он пришел. Это важно обсуждать, поддерживая диалог. Тогда у него есть шанс идентифицироваться с вами как с идеальным объектом и приобрести более устойчивый позитивный идеал, на который можно опираться.

Чаще всего структуры этого опыта проявляются на границах контакта у людей, которым не хватало эмпатического отклика в моменты, когда в детстве или уже во взрослом состоянии они осознавали свою слабость. Мы не можем быть сильными во всех контекстах. Например, приходим к врачу: если мы не медики, мы ничего не знаем, и врач становится идеальным. Почему потом бывают такие сильные разочарования и столько претензий? «Как же они не так меня лечили, не то посмотрели?» Потому что врач же идеален: он все знает, все умеет, должен сразу во всем разобраться. Если он этого не сделал, возникает мощнейшее разочарование и агрессивный импульс: нужно наказать, застроить, воспитать. Это как раз то, что когда-то переживалось самим человеком. Поэтому он выносит это наружу: будет делать с другим то, что делали с ним.

Все это — разыгрывание внутри клиент-терапевтических отношений раннего опыта отношений со значимыми другими, там, где эмпатического отклика было мало. Поэтому представления о себе как о хорошем не сформировались достаточно целостно: человек не может одновременно ясно видеть свои слабости, принимать их и понимать свои сильные стороны. Тогда появляется возможность сказать: «Наверное, я хорошо сказал. Наверное, я не самый крутой лектор, хотя хочется быть самым крутым». Сомнения здесь становятся некоторой защитой, потому что дальше появляется легкий стыд.

Только опыт того, что я много раз был позитивно воспринят, создает возможность на это опереться. Конечно, меня сейчас поддерживают кивки Макса и Алены: для меня это эмпатический отклик на мою лекцию, подтверждение ее позитивности. Это тоже является опорой и позволяет продолжать говорить, делиться своими размышлениями и идеями так, как я их понял.

По поводу амбиций и идеализации: Кохут рассматривал их скорее как две составляющие, которые задают мотивацию. Если человек в своей грандиозности был более-менее принят, если не было жестких фрустраций, он вырастает уверенным, что поставленные цели будут достигнуты. У него есть самоуверенность, ощущение, что он справится, что компетентности достаточно. Идеалы — это скорее направления, которые его привлекают и позволяют ставить реалистичные цели, а не, например, планировать полет на Марс через два года.

Если есть здоровая амбиция, здоровый отклик и здоровые идеалы, эти две составляющие становятся более-менее целостными. Можно хотеть полететь на Марс, но понимать, что сейчас эта цель фантастична: нет ракеты, на которой можно долететь, нет физических возможностей — например, по состоянию здоровья. Амбиция — это то, что я хочу, а идеализация может быть похожа на то, что уже усвоено.