Сопротивление в психотерапии

Сегодняшняя лекция в какой-то мере будет посвящена страданиям и сопротивлению. Я не претендую на полноту всех существующих здесь идей, а скорее хочу поразмышлять о том, как разворачиваются клиент-терапевтические отношения, связать это с тем, что происходит на интенсиве, и с тем, как возникает сопротивление. Речь будет скорее о его природе, а не о циклах контакта или модификациях контакта в моменты обострения переживаний.

Обычно терапия начинается с того, что человек обнаруживает: степень душевной боли стала слабопереносимой. Тогда появляется мотив прийти в терапию и попробовать что-то изменить в жизни. Одновременно зачастую начинает разворачиваться сопротивление. С привычными хроническими напряжениями слабой интенсивности человек как-то справляется, хотя из них могут складываться сложности, которые мы называем симптомами, а в клиническом случае — симптомами расстройства. В повседневной жизни люди обычно называют это проблемами, пока боль и трудности не становятся настолько выраженными, что откровенно мешают жить и приводят человека к специалисту.

Таким образом, одновременно возникают мотив к изменениям и сопротивление им. Соприкасаться с болью неприятно: опыт подсказывает, что от горячего чайника руку отдёргивают. Здесь действуют две тенденции. С одной стороны, человек движется к изменению, потому что прежние способы приспособления перестали работать и интенсивность страданий нарастает. С другой — он, чаще неосознанно, избегает соприкосновения с этими страданиями. Терапия же часто и является процессом, в котором мы пытаемся взглянуть не только на саму боль, но и на то, как устроена жизнь человека, как организован его опыт и почему он приводит к болезненным переживаниям.

Если говорить о сопротивлении в отношениях, то терапевты тоже в нём участвуют — в том смысле, что участвуют в избегании возможности изменений. Похожее происходит на интенсиве. Человек собирается туда, осознанно или не очень осознанно ожидая изменений и нового опыта. Он может ехать в знакомое место, но не знать, как всё будет устроено в этот раз. А кто-то вообще приезжает туда, где никогда не был и ничего не знает. И тогда возникает вопрос: нужно ли мне это и зачем? Привычное страдание мучительно, но с ним человек уже научился жить. Я не говорю о крайних случаях, когда человек попадает в стационар и действительно требуются мощные вмешательства, чтобы ему стало легче.

В начале возникает своего рода предконтакт, монологическое, монадное отношение: есть я и есть некоторый мир, который я всё равно не очень знаю, даже если у меня есть представления о том, как он будет организован. Поднимается волна ожиданий, предположений, фантазий, прошлого опыта: «Я был на других интенсивах, там было так». С этим всем человек и приезжает.

В первый день интенсива, когда структуры ещё не сложились, появляется множество неопределённостей: в какой я группе, сколько будет участников, где я буду жить, как всё организовано. Первоначальные ожидания вступают в противоречие с тем, что есть, и это создаёт много напряжения. Возникает тревога, часто слабо дифференцированная, потому что она относится не столько к конкретным людям, сколько к месту и ситуации в целом: будет дождь или солнце, жара или холод, ветер или его отсутствие, удастся ли удобно разместиться.

Все эти переживания нужно куда-то деть. Когда терапевт уже выбран, он всё равно ещё не вполне понятен клиенту. Сам процесс выбора хорошо иллюстрирует эту ситуацию слабой дифференцированности: много разочарований, потому что человек хотел попасть к одному терапевту, а тот оказался занят; его отправили к другому; или он вообще не знает, кого выбрать. Это начало связано с потребностью в безопасности.

В начале терапии мы пытаемся организовать для клиента безопасное пространство — не только физическое, но и пространство отношений. Отсюда важность выбора места. На интенсиве это тоже непросто: удобных и приятных мест ограниченное количество. Во многом всё зависит от того, как организован опыт клиента. Если на ранних стадиях жизни были трудности — не обязательно потому, что окружение было плохим, всякое бывает: ребёнок заболел, роды были сложными, — его опыт может оказаться болезненным, слабо осознаваемым и нерефлексивным, потому что психика тогда только начинает работать.

Именно в такие моменты начала этот опыт реактивируется. Возникает переживание: «Я здесь неуместен, всё плохо, мои ожидания не совпали с реальностью». Поэтому клиент может прийти к терапевту и, с одной стороны, сказать, что приехал за изменениями, а с другой — что ничего менять не хочет. Это парадоксальное заявление, высказанное прямо или завуалированно, не выглядит для него противоречием: собрать всё воедино в этот момент трудно. И терапевт тоже оказывается перед вопросом: что с этим делать?

Здесь много тревоги, связанной со сближением. Терапевту важно создавать безопасное пространство и посылать клиенту сообщение: «Я здесь для тебя, я буду к тебе внимателен». Но и сам терапевт может переживать сложность, потому что реактивируется его собственный опыт ранних отношений. На интенсиве он тоже выбирал супервизора и группу, мог испытать разочарование, опасения и страх: какой клиент ко мне придёт, смогу ли я ему помочь? Поэтому терапевту важно, во-первых, справляться со своими переживаниями, а во-вторых — оставаться внимательным к тому, что происходит с клиентом.

Я больше говорю о страхе как о ведущем чувстве, хотя, конечно, здесь могут быть любые переживания. Другой может восприниматься как объект, способный поглотить, растворить, уничтожить изменения. Это тревога, связанная с преследованием. Но есть и обратная сторона: обеспечивая свою безопасность, можно исчезнуть, не слишком проявляться. Речь идёт об отвлечённости, когда терапевт отвлекается от того, что происходит в терапии, от того, как говорит клиент. Тогда реактивируются переживания исчезновения: как будто мать исчезла, её нет, а внутри всё уже бурлит, с этим тяжело, и ожидаемого облегчения не происходит, потому что терапевт сам как-то исчез.

Клиент хочет изменений и стремится к развитию, но одновременно ему страшно двигаться навстречу и сближаться. Если эта фаза всё-таки пройдена, мы вступаем в следующую, где появляется другой тип тревоги, связанный с развитием привязанности и зависимости. Терапевт уже не просто слабо дифференцированная часть мира: он проявился, клиент его увидел, отношения начинают возникать.

Здесь могут активироваться сложные переживания, связанные с двумя полюсами. Если терапевт воспринимается клиентом как грандиозная фигура, он становится человеком, от которого я завишу, который не просто влияет на меня, а может мной управлять. Тогда привязываться к нему трудно. В переживании собственной ничтожности и зависимости от другого возникают опасения, что меня будут использовать, что я окажусь в состоянии насилия. И тогда нужно либо самому стать агрессором, активно защищаться и быть агрессивным, либо позволить, чтобы со мной что-то делали.

Поэтому важно не торопиться с терапевтической активностью. Это уже диадное взаимодействие, где есть двое, но в нём по-прежнему много стыда, переживания собственной непринятости и опасения: если я плохой, меня накажут, на меня нападут. Возможно, меня не уничтожат, но причинят много боли. Вступать в отношения и привязываться страшно, потому что там может происходить что-то нехорошее.

Когда терапевт попадает в патерналистскую идею, что нужно причинить счастье, долечить, помочь, спасти, он часто начинает воспроизводить фигуру насильника — человека, который слишком сильно побуждает к изменениям. При этом он может игнорировать, что клиент не всегда успевает осмыслить, проконтролировать и присвоить опыт, полученный в отношениях с терапевтом. Тогда возникает мысль: «Я плохой, мне стыдно». Стыдно проявляться и предъявляться, потому что можно обнаружить разочарование в глазах значимого другого, терапевта. А хочется видеть там любовь и безоценочное принятие. Но это почти невозможный момент: у нас много систем оценок, и они работают.

Поэтому приблизиться бывает трудно. Человек может говорить: «Я не могу, не могу, не могу», потому что, если отношения начнут развиваться, даже будучи по сути хорошими, они потом вызовут много болезненных переживаний, связанных с завершением. У интенсива тоже есть временные границы, и затем придётся переживать расставание. В таких местах у клиента реактивируются все утраты и разрывы отношений. Это может быть крайне тяжёлым переживанием.

Отсюда возникает сопротивление: не углубляться, не слишком много рассказывать о себе, искать лёгкие разговоры и инструкции — что сделать, чтобы в жизни всё стало хорошо, как строить отношения. Это попытка уйти от соприкосновения с глубокими переживаниями о том, как важно быть принятым и любимым, как важно, чтобы любовь не исчезла, даже если ты облажался. Чтобы мама всё равно относилась с любовью, даже если тебя нужно помыть, поменять памперс или пелёнку, переодеться самой, потому что она вся испачкалась.

Этого действительно часто не хватает в отношениях. Поэтому и вступать в новые отношения, и потом выходить из них бывает сложно. Возникает волна: «Давайте остановимся. Мне с вами хорошо, я буду приходить, но будем разговаривать о цветочках, погоде, интересных историях, анекдотах».

Если процесс всё-таки запустился, люди смогли проявиться, появился подлинный интерес, клиент говорит что-то о себе, а терапевт достаточно аутентично отзывается, возникает совместность. Тогда начинается следующая часть, связанная с триадными отношениями, потому что появляется супервизор.

Как любит подчёркивать Костя, терапевт, вне зависимости от пола, скорее выполняет материнскую функцию: обеспечивает безопасность и принятие. Без этого трудно быть активным в социальной жизни, если человек с трудом верит в себя и постоянно живёт с мыслью, что он всё делает плохо. Супервизор же скорее выполняет отцовскую функцию. Его задача — поддерживать процессы сепарации: иногда останавливать чрезмерную активность терапевта, иногда поддерживать большую активность.

В отношениях привязанности и сепарации всё парадоксально. С одной стороны, нужно поддерживать и принимать, с другой — постепенно подталкивать человека к развитию его самостоятельности, активности и интереса. В этом смысле задача супервизора — поддерживать сепарацию, чтобы индивидуальность клиента прирастала, а его активность развивалась.

Однако появление третьего меняет ситуацию и для клиента, и для терапевта. Например, клиент может идеализировать супервизора, предполагая, что у него более высокий статус, что он образованнее и компетентнее. Тогда иногда клиент обращается к супервизору напрямую: «А что вы думаете о моей жизненной ситуации?» Запретить ему это трудно: он вправе проявлять активность. Но терапевт в этот момент, конечно, может чувствовать себя тяжело.

Это похоже на ситуацию, когда в подростковости тебя почему-то отправляют в санаторий, хотя когда-то на вопрос «Хочешь ли ты в санаторий?» ты отвечал: «Нет, не хочу, там будет неинтересно. У бабушки друзья, мопед, там офигенно». И тогда легко начать стимулировать себя мыслью, что они задумали про тебя что-то плохое. Точно так же появление супервизора всегда становится напряжённым моментом.

Сложно в этом месте и супервизору. При очной супервизии ему нужно контейнировать собственные переживания, строить отношения с терапевтом и одновременно резонировать на историю клиента, сопереживать ей. Ему нужно каким-то образом контейнировать и клиента, создать достаточно связанное, более или менее достоверное описание всего происходящего. На плечи супервизора ложится сложная задача.

При явных отношениях ситуация вызывает наибольшее напряжение у всех трёх участников процесса. Поэтому часто неосознанно все пытаются этого избежать. Возникает сопротивление — остановка перед трудностями, потому что сама ситуация порождает сильное напряжение. Супервизоры уже приходили и супервизировали, насколько я понимаю, поэтому важно рассматривать происходящее как ситуацию, которая возникла здесь и сейчас и относится ко всему, что происходит между нами.

Очень легко уйти в личную обиду: «Я пришёл к супервизору, а он мне не помогает. Наверное, это потому, что я какой-то не такой или он какой-то не такой». Но, возможно, это отражение истории клиента: того, как он жил, что с ним происходило. Речь не только о семейных отношениях, хотя это может быть и о них. Травматический опыт бывает разным: что-то могло произойти в классе, в школе, в группе — там, где человеку было сложно.

Важно пробовать рассматривать всё происходящее как уникальную ситуацию, возникшую здесь, а не как переживание личной трагедии или собственной несостоятельности. Например, я хотел, чтобы меня понимали и принимали, а супервизор почему-то говорит о границах — о временных, например. Супервизору тоже сложно: хочется действительно что-то сделать для терапевта, остановиться, перенести или продлить время. Но это тоже может порождать избегание напряжения и становиться сопротивлением прояснению того, почему время было затянуто или отложено.

Если думать дальше о терапии, наступает момент её завершения. Избегание завершения терапии — тоже одна из форм сопротивления. Это, наверное, тема отдельной лекции, поэтому сейчас я только обозначу, что в развитии клиент-терапевтических отношений есть и такой момент — избегание завершения.

Сопротивление — всегда часть отношений, та их часть, где проявляется боль. Поэтому туда не хочется заходить. Но без этого не происходит изменений, если мы говорим именно о терапии. Либо источники боли продолжают сохраняться в жизни клиента, либо мы с ними соприкасаемся. Само это соприкосновение всегда сопровождается тяжёлыми, болезненными переживаниями для всех участников.

Терапевту важно сохранять осознавание происходящего. Тогда есть шанс на трансформацию: встреча с болью может изменить ситуацию в отношениях. Для этого терапевту важно дать другой ответ, отличный от того, который давало окружение в ситуации, где возник источник боли и произошла травматизация. Тогда этот источник может закрыться и перестать влиять на дальнейшую жизнь клиента и его отношения.

Размышлять о клиенте и его сопротивлении в отрыве от отношений практически бессмысленно. Это всегда взаимный процесс. Мне тоже сложно это делать, тоже хочется избегать, потому что приходится распределять ответственность и признавать: если есть сопротивление, я в нём тоже как-то участвую. Мне хочется сохранять позитивную самооценку — и как специалиста, и как человека: что я отзывчивый, эмпатичный, понимаю, что делаю. Но если мы заходим в ситуацию, где боль проявилась в наших отношениях, нужно искать другой ответ. И мои избегания здесь тоже работают.

Вопрос: «Дмитрий, когда терапевт приходит к супервизору, у меня часто бывало, что клиентская история как будто остаётся фоном, а мои переживания становятся фигурой. Как это разделить? Действительно ли мои переживания отражают клиентскую историю или это что-то моё?»

Здесь важно понимать, что всё субъективно. Разговор с супервизором тоже создаёт некую разделённую субъективную реальность. Какая часть клиентской истории проявляется в твоих переживаниях, а какая часть связана с твоей личной историей, разделить очень сложно. Поэтому мы думаем скорее в вероятностных предположениях: вероятно, это так; вероятно, переживания, которые клиент подавляет, становятся фоновыми, ты их улавливаешь, они в тебе резонируют, и ты начинаешь их осознавать.

Тогда эти переживания можно вносить на границу контакта и обсуждать: насколько это может быть про тебя, а насколько — про клиента, его жизнь, историю отношений со значимыми другими: с родителями, друзьями, жёнами, мужьями, детьми. Никакой однозначности здесь нет. Поэтому то, что Костя говорил про шаманизм, разводилово и всё остальное, связано с тем, что попытка объективировать такие переживания всегда очень спорна.

Скорее важно признавать субъективность нашего опыта: мы всё равно по-своему его организуем. И только попытка размышлять о том, как этот опыт организуется в отношениях с клиентом, может позволить быть более эффективным при встрече с ним. Задача супервизора — поддерживать свободную, спонтанную возможность переживать встречу с клиентом, размышлять о ней, искать понимания и смыслы, а не просто показывать, что именно актуально для клиента.