Факторы эффективности психотерапии

Второй фактор у него называется hatred — гнев, ненависть. Человек способен люто ненавидеть, может быть злым, агрессивным, брутальным психопатом — и тем не менее оставаться перспективным для терапии. Почему? Потому что в нём есть энергия. Это тоже терапевтический плюс: способен любить, ненавидеть; даже если не способен любить, но способен ненавидеть, уже можно работать. Даже злобный, обиженный жизнью человек для меня терапевтически перспективен.

Третий фактор — knowledge, знание. Но речь не об уровне интеллекта, а скорее об интересе и открытости новому, о готовности к встрече с собой, к самоисследованию и рефлексии. Способен ли человек думать и интересоваться тем, что происходит у него в душе и в отношениях с другими людьми? Есть ли у него познавательный интерес? Вот эти три фактора он рассматривал как плюсы.

Но возникает вопрос о минусах. Что является антитезой любви? Он почему-то обозначал это понятием пуританства: подавление страстей, англоязычная культурная традиция чопорности, отрицание эмоциональной, чувственной, сексуальной жизни. Вопрос, конечно, дискуссионный, как и многое из того, что он писал: его до сих пор обсуждают и интерпретируют. Возможно, каждому из нас стоит самому наполнить это понятие содержанием.

Но неспособность любить, переживать страсти, испытывать привязанность — это тяжёлая патология, глубокая жизненная обделённость. Если человек не способен испытывать любовь, это плохо. Однако если у него есть хотя бы привязанность к собаке, уже есть перспектива. Важно, способен ли он любить хотя бы переходный объект, любил ли вообще кого-нибудь в жизни. Сексуальность, например, может быть подавлена, но способность любить при этом может сохраняться. Как Герасим любил Муму. Хотя, конечно, с этой историей всё закончилось трагически. Есть интернетовская карикатура: лодка с вёслами, круги по воде, а Муму сидит в воде и грустно смотрит. Что-то пошло не так.

Это может быть и корнем патологии, и результатом выбора. Но даже такой выбор очень ограничивает человека. Он становится малоперспективным для отношений: может быть, отношения и удастся построить, но какой ценой? Вопрос в цене для терапевта — сколько придётся убить в себе, чтобы приблизиться к такому человеку.

У меня был опыт общения с религиозной клиенткой. Было очень трудно пробиться к тому, что в её семье происходит что-то человеческое, к истории понимания и переживания. Когда в интервью я сталкиваюсь с такой абсолютной, богобоязненной религиозностью, я мысленно отматываю назад и думаю: «Я не смогу». Бессмысленно бодаться с Богом. В его или её душе мы Богу конкуренцию не составим. Бог — тотальный объект: он заполняет душу и не оставляет места для других объектов, все остальные вторичны. Это не сопротивление, а абсолютная защита от всего, потому что отношения с Богом первичны. Нам там нет места. В такой ситуации можно отступить и сказать: пусть человек ходит в церковь, если ему это нравится.

Необязательно, чтобы все три критерия совпадали. Нормальный уровень по двум из них уже может быть достаточным. Позже я скажу, что он считал самым важным. С ненавистью в плюсе всё понятно: это разные формы агрессивности, энергия. А вот её минус — это запрет, пассивность, отчуждение, непредъявление себя. Возможно, это то, что он в русском переводе называл мещанством: загруженность интроектами, когда человек живёт в координатах «неприлично», «разве можно», «что скажут». Пуританство тоже можно рассматривать как систему интроектов: человек не разобрался, что это значит лично для него, но уже всё знает и всё отрицает.

Я очень боюсь миролюбивых, всепрощающих клиентов. Боюсь веганов. У меня есть коллега из Екатеринбурга: сколько она ни делала супервизий, женская группа, особенно к вечеру, дружно отмечала приступ лютой ненависти. Она ровным спокойным голосом улыбается, докладывает случай, а у слушателей поднимается ярость. Мужчины сидят спокойнее, а женщины, возможно, чувствительнее отлавливают это. Моя гипотеза, конечно, состоит в том, что веганы — скрытые каннибалы: веганство может быть способом подавить мощнейший каннибалистический импульс растерзать всех.

Если мы говорим о феноменологии, важно, как я это проживаю. А здесь у человека есть готовая истина, готовая картина, которую он уже на себя натянул. Новое он не способен ассимилировать, грубо говоря, всё срыгивает. Информация может где-то складываться у него в библиотеке на полочках, но это пассивная библиотека: знания есть, а пользоваться ими невозможно. Всё остаётся одним и тем же.

Дима подкинул мне идею из работ последователя Биона, Даниэля Мельцера. Он интересно описывал терапевтическую ситуацию, которую в кляйнианской терминологии называют «туалетной грудью». Терапевт представляется ребёнку грудью, но ребёнок использует её не по назначению: не как источник питания, а как унитаз, как контейнер, куда можно разгрузить и сбросить всё. Он заваливает нас эмоциональным дерьмом, и так проходят, например, сорок пять минут из пятидесяти. А последние пять минут человек на чистом глазу спрашивает: «Что мне с этим делать?»

Мы со всей страстью пытаемся дать ему грудь, накормить хотя бы чем-то хорошим. Но беда в том, что он не способен брать хорошее. Он считает это таким же дерьмом, как и то, что только что изверг из себя. Это бывает симптомом пограничной организации — такой орально-анальный субъект: из оральной фазы ещё не вышел, а в анальную уже зашёл и засирает всё вокруг. Он использует нас как унитаз, но ничего хорошего взять не способен, потому что заранее нас обесценил.

Такая терапевтическая ситуация вполне встречается. Мы с Димой обсуждали, что, если такой субъект попадается на интенсиве, не надо слишком стараться. Надо расслабиться и просто поддерживать процесс, прежде всего постараться самому остаться живым. В некоторых случаях игра не стоит свеч. В Нагорной проповеди есть фраза Иисуса: «Не мечите бисера перед свиньями, ибо потопчут они его». Здесь примерно то же самое: увидели такую ситуацию — спокойно отступили, не пытайтесь во что бы то ни стало что-то дать человеку.

Есть воинская стратегия, показанная в фильме Акиры Куросавы. Японский феодал не проиграл ни одного сражения, потому что строил войска, выходил навстречу неприятелю, ставил барабан и садился на него, свирепо глядя на врага. Он ждал: если неприятель дрогнет, его догонят и порубят; если помчится в атаку, войска зайдут с боков и тоже порубят всех. Потом князя смертельно ранили. Чтобы не деморализовать войска, нашли деревенского вора, похожего на него как две капли воды, переодели и посадили на барабан. Ему ничего не нужно было делать: только сидеть перед войсками. А войска выполняли свои задачи сами.

В терапии то же самое: если не знаете, что делать, просто сидите на барабане. Оставайтесь рядом, контейнируйте по силам. Если видите, что человек совсем ничего не принимает, не надо чрезмерно напрягаться. Иногда игра не стоит свеч, и это можно оценить за три-четыре дня. В других случаях, конечно, стоит двигаться дальше.

Есть люди, которые не выносят позитивного отношения к себе, поддержки, принятия. Это синдром бездонного ведра: поддержка уходит в дыру. В таких случаях можно ограничиться некоторым дежурным количеством поддержки и не биться в терапевтическом экстазе. Если человек не берёт её день, второй, он, возможно, не возьмёт и дальше. Тогда стоит тихо находиться рядом. Само присутствие, включённость, то, что мы слушаем, видим, киваем, вздыхаем, не покидаем, — уже терапевтично. Не всегда нужны сложные интервенции. Иногда потом не понимаешь, за что тебя благодарят: вроде ничего не делал. Может быть, именно за то, что ничего лишнего не делал.

Самое прогностически неблагоприятное — антизнание. Даже если человек не может любить и не может ненавидеть, но ему хотя бы интересно, что с ним происходит, ещё можно работать. Но если ему совсем неинтересно, если он ничего не хочет вкладывать, это крайне тяжёлая ситуация. Не нужно, конечно, полностью списывать такого человека: его можно почувствовать, утешить, поддержать. Но прогнозировать какую-то колоссальную успешность терапии уже трудно.