Вопросы и ответы всех лекторов на завершении

Понятно, что это завершающий день интенсива. Много всего происходило и в группах, и в ваших работах, и в вашем отдыхе. Наверное, возникли идеи и вопросы, о которых сейчас имеет смысл поговорить. Не обязательно для того, чтобы всё завершить и полностью прояснить туман, но хотя бы обозначить какие-то дорожки.

Жить всё время в нештатном режиме тревожно. В этом смысле тревога неизбежна, а вместе с ней неизбежны попытки как-то регулировать своё состояние: интенсивно пить, курить. Это естественный регуляторный механизм, хотя и небезопасный. Коньяк, например, блокирует адреналин и помогает стабилизировать патологическое возбуждение. Но если заблокировать адреналин, гипоталамус не получит эндорфинов, и поднимется общее неудовольствие. Так что здесь надо думать.

Почему хочется делать это интенсивно? Потому что очень много контактов, присутствия, включённости — гораздо больше, чем в обычной жизни. Мы как организмы на это отзываемся. Это множество вызовов для организма, на которые может не хватать ресурсов. Конечно, от тревоги захочется и покурить, и, может быть, выпить: страшновато.

Что такое переживание? Мне нравится определение, которое я прочитал у Выготского, хотя речь там скорее идёт об общей психологии, а не о психотерапии. Переживание — это эмоциональная и интеллектуальная части, слитые в едином акте взаимодействия с окружающей средой. Это цельный акт, в котором я эмоционально включён и одновременно осознаю процессы: понимаю, что происходит в мире и со мной. В этом я един, поэтому я переживаю, проживаю. Единицей выхода переживания является опыт.

Для меня переживание связано с трансформацией. У какого-то философа есть работа о понятиях перехода, переживания и вообще о вещах, связанных с приставкой «пере». В обыденной жизни мы часто относимся к переходу как к чему-то, что лучше поскорее проскочить. Вспоминается подземный переход или зебра через дорогу: надо быстрее перебежать, потому что жизнь как будто находится на той стороне, а переход — лишь препятствие.

В психотерапии, наоборот, самое важное заключается именно в моменте перехода. Мы идём из одной точки отсчёта к другой, куда хотим прийти. Клиенты часто хотят, чтобы с ними уже что-нибудь сделали, чтобы они сразу изменились и оказались в конечной точке. А мы говорим: чтобы там оказаться, нужно пережить трансформацию. Именно в переходе происходят внутренние изменения.

Это можно связать и с Бубером. Если я ориентируюсь только на цель, это всё ещё отношение «Я — Оно». Если я живу в процессе, появляется «Я — Ты». Самый ясный пример переживания для меня — переживание утраты, с которым работает кризисная психология. В момент перехода человек должен измениться, научиться жить без утраченного объекта. А это требует больших внутренних трансформаций, прохождения определённых этапов. Вот это для меня и есть переживание.

Если терапевт работает с клиентом, насколько важны его внутреннее отражение и чистота этого внутреннего экрана? Могут ли собственные переживания терапевта сделать экран нечистым для феноменологического подхода? Насколько они способны повлиять на клиента и когда стоит сделать паузу, не трогая свои переживания?

Важно различать, появились ли эти переживания по отношению к данному клиенту в момент контакта или это собственный внутренний заряд терапевта, связанный с его жизнью. Терапевт — живой человек, у него есть внутренние процессы. Клиент может вызвать реакцию, ассоциации, переживания. Терапевт не может быть совершенно чистым зеркалом, потому что именно в момент резонанса и возможна психотерапия.

Другое дело, насколько терапевт осведомлён о собственных переживаниях: какие из них относятся к терапии и клиенту, а какие — к его частной жизни, и как он с ними обходится. Необязательно вываливать на клиента все свои переживания и всю свою жизнь. Но если в конкретном контакте вдруг возникло переживание или воспоминание, оно может иметь отношение к происходящему в терапии, и к нему можно проявить интерес.

Если говорить о феноменологической редукции, то важно вынесение за скобки, описательность и горизонтализация. Описательность — это когда я феноменологически описываю то, что происходит, что слышу, вижу, а иногда и собственные феномены, не придавая им заранее определённого значения. Горизонтализация — придание изначально равного смысла всем феноменам контакта: мы не выделяем что-то как более или менее важное. Тогда клиент сам показывает, какой смысл имеют эти феномены, и меньше опасность жёстко привнести свои интерпретации.

Есть и другая опасность, о которой стоит предупредить тех, кто идёт в психотерапию. В процессе мы наблюдаем очень много феноменов. Невозможно все их развести и разъяснить. Возникает множество идей, гипотез, точек решения. Всё это затратно, потому что любое решение — акт активности, в том числе телесной и внутренней: мы думаем мышцами, всем телом.

Поэтому важна экология жизни терапевта. Энергии в нём выделяется гораздо больше, чем он может реализовать в сессии. Известна тема главной беды много работающих терапевтов: диабет, инсульт, состояния, связанные с повышенной внутренней активностью, алкоголизм, суицид. Так что занимайтесь спортом. Может, штука и бесполезная, но организм защищает. Важно находить способы разрядить избыток энергии где-то помимо психотерапии.

Если вернуться к самой психотерапии, это предприятие всё-таки менее объективное и более субъективное. У каждого терапевта возникает свой вызов. Если говорить о присутствии в контакте, то приходится определять, сколько своих фигур вносить. Приходит клиент, я спрашиваю: «Как дела?» — и уже вношу свою фигуру. А он может спросить: «Чем ты сейчас живёшь?»

Тогда возникает выбор. Если я не начну рассказывать, клиент может почувствовать себя обиженным или отвергнутым, решить, что я занимаю более высокую позицию по отношению к нему. Если начну делиться, терапия может стать моей. Сколько присутствовать, какими состояниями и каким кусочком жизни поделиться, что рассказать клиенту, — это всегда текущая ситуация, которую приходится решать по ходу событий. Это непростой вызов: сколько присутствовать, а сколько удерживать.

Весь материал чувственных, эмоциональных, телесных и когнитивных реакций терапевта — единственный инструментарий, с помощью которого он может встретиться с клиентом и помочь создать новый опыт. Если я нахожусь в контакте с клиентом, у меня включены все органы этого контакта. То, что было со мной до встречи, остаётся за встречей само по себе. До разговора я могу быть заряжен собственными размышлениями, но, встретившись с тобой и начав контактировать, я переживаю что-то, относящееся уже к нашему контакту.

Задача терапевта — найти форму, в которой он может поделиться тем, что с ним сейчас происходит. И это безусловно относится к клиенту. Найти форму непросто: это не обязательно вопрос, не простой рассказ о себе и не непосредственное выражение эмоций. Но именно этому мы учимся в психотерапии. Если я нахожу форму, которая сейчас соответствует тому, что я чувствую, то, возможно, это именно то, что нужно клиенту.

В этой точке может возникнуть переживание. Для меня переживание — это сильный контакт. Просто плакать в подушку от боли — не переживание, а отреагирование тяжёлых, заряженных, актуальных состояний. Переживание, ведущее к трансформации, всегда происходит между двумя. Не обязательно в сессии, но если в контакте оставаться максимально честным, оно неизбежно наступит.

Тогда у терапевта возникает больше свободы и меньше удержания, потому что всё, что появляется, он пытается поставить на службу клиенту. Удержание часто оказывается тем, чем мы вредим клиенту: клиенты приходят с такими же проблемами удерживания. Помочь клиенту в контакте быть максимально уместным для себя и толерантным к чувствам другого — задача терапевта.

Но есть понятие ближайшего развития клиента, есть сильная пограничность, проективная идентификация. Клиент может выдавливать терапевта в определённые переживания, и это ощущение может возникать годами. Терапевт может пока не находить формы, чтобы реализовать это в контакте. Тогда он удерживает, и в этом нет ничего страшного: это одно из ограничений профессии.

Если в начале контакта возникает сильное, очень яркое чувство, вероятно, что-то происходит между нами. Но не всегда это можно поместить в терапевтическую сессию. Клиент может быть ещё недостаточно готов, чтобы услышать и выдержать это. Поэтому при нормальном, здоровом контакте важно реагировать, а при моментах, которые не помещаются в сессию, — удерживать. Иначе возникает та консервация, которая бывает у терапевтов, не проходящих супервизию и личную терапию.

Быть абсолютно свободным в нашей профессии невозможно, как невозможно быть абсолютно свободным в жизни. Чем более зрел терапевт, тем меньше он тревожит себя и тем безопаснее его технологический подход к работе. Но и здесь многое зависит от готовности клиента видеть терапевта вообще, от его возможностей и ответственности.

Мы в любом случае приносим себя в терапию. Если есть возможность выбирать, что предъявлять, а что нет, нельзя быть абсолютно уверенным, что наше предъявление на сто процентов подходит клиенту. Поэтому важно размечаться перед клиентом: «Я вижу это так». Он может это взять, а может не взять.

Удержание необходимо не как сдерживание, не чтобы оставить что-то внутри и никак не выразить, а чтобы появилось время для поиска формы. Иногда то, что я заметил почти сразу благодаря опыту, я могу сказать клиенту только через два года, когда наконец нахожу форму, в которой это сможет до него дойти. Удерживать нужно не для того, чтобы остановить и прекратить, а чтобы найти время и форму.

Важно помнить, что работа не всегда про раскрытие клиента. Некоторых клиентов надо закрывать. Им может быть необходима и агрессия, и активное присутствие терапевта. Существует миф, что гештальт — это про чувства. Да ни хрена: гештальт — это про человека. Если у человека в сфере чувств в целом всё в порядке, но не хватает чего-то в сфере мышления, приходится работать с мышлением. Всегда приходится работать с точкой выбора между чувствами и мозгами, между индивидуальным и социальным. Именно в этих выборах рождается и существует личность.

Я не согласен: позвольте, я отвечу по-другому. У нас внутри нет чего-то такого, что мы могли бы просто выразить слезами. Мне кажется, в предыдущем вопросе прозвучало беспокойство: как быть психотерапевтом, когда экран не совсем протёрт? Мне нравится эта метафора. Идеальный экран — это его отсутствие. Даже идеально белый экран имеет какую-то структуру, он как-то отражает.

Вопрос не в том, чтобы экран был чистым. Вопрос в том, чтобы мы знали, как он загрязнён. Именно для этого существует структура обучения: в том числе требуется определённое количество часов индивидуальной терапии для любого человека, который занимается обучением, — чтобы узнать, как устроен его экран. Если бы мы ждали идеального экрана, мы бы никогда не начали практику. Мы всё ещё не знаем, что такое идеальный экран.

Эта загрязнённость условного экрана иногда как раз даёт клиенту возможность принять себя. Будучи абсолютно чистыми, мы бесполезны. Я бы даже сказал, что, если я никогда не позволяю себе заплакать, это становится двойным посланием. Я говорю клиенту: «Проявляйся, пожалуйста, будь открыт своим чувствам», — а сам сижу как камень. Понятно, что это двойное послание.

Для меня граница контакта — это там, где я нахожусь. Она не обязательно связана с другим человеком: она может быть связана с моим опытом, воспоминанием, болью, физическим переживанием. Это не менее ценно — то, что называется внутренней калиминологией, — чем контакт с другим. Но здесь есть нюанс, возможно семантический: мы называем одними и теми же словами разные явления.

Если развернуть семантику слова «переживание» и разделить его, например, на две части, получится следующее. Клиент, который никогда в жизни ни с кем не плакал, может прекрасно жить, но жить один со своими напряжениями и так далее. Если взять плач как маркер переживания, окажется, что он всю жизнь был в контакте со своими чувствами, со своими переживаниями и образами, которые эти переживания вызывают. Но он никогда не был на границе контакта с другим. В этом и состоит разница.

Рано или поздно такой клиент приходит, когда понимает, что что-то происходит не так, например ему чего-то хочется. В основном клиенты приходят из-за трудностей социализации или потому, что не получают удовольствия от контакта, когда начинают это осознавать. Тогда возникает новый феномен — для меня это центральная категория психотерапии: как научить такого клиента, который, безусловно, умеет переживать в смысле множества контактов со своими образами, делать это со мной?

Здесь возникает совершенно другая форма переживания — именно то, что я называю переживанием. Наверное, уместно разделить эти два понятия, чтобы стала понятна разница. Иначе мы вроде бы говорим об одном и том же, но упускаем важный нюанс.

Мне кажется, очень важно не торопиться разрушать систему, в которой живёт клиент, даже если нам она кажется неудобной или плохой и мы считаем, что ему было бы полезнее позволять себе больше проявлений. Но мы не клиенты, мы не живём их жизнью. Если сказать человеку: «Разреши себе плакать в своей семье», — мы не знаем, как это повлияет на него. Для него это может оказаться катастрофой. Поэтому важно быть осторожными: давать человеку возможность проявлять чувства, но не интроецировать ему наши правила, какими бы прекрасными они нам ни казались.

Жизнь клиента в любом случае сложилась как адаптация к его ситуации. В психотерапии, конечно, важно, чтобы он получал новый опыт: например, научился плакать кому-то или с кем-то. Но это не для того, чтобы его старый опыт и прежняя система исчезли, а для того, чтобы появился выбор. В этом и состоит увеличение степени свободы: не в избавлении от старых способов. Когда-то они были адаптивными и, возможно, останутся адаптивными в каких-то ситуациях. И слава богу.

Кроме того, это большая иллюзия, будто мы можем от чего-то полностью избавиться в своей жизни. Психотерапия — не хирургия. Но мы можем освоить что-то новое, развить способность получать новый опыт — и это даже важнее. Мы можем сконструировать нечто новое, и тогда у человека появляется другой способ быть.

Если клиент может плакать, а его способ показать своё отношение к человеку — кричать, то, может быть, мы можем и покричать вместе с ним. Почему бы и нет? Но, позволив этой форме быть, мы в конечном счёте переходим к нахождению новых смыслов, чего-то до сих пор неизвестного. Клиент привык кричать, и я могу поддержать эту его форму, чтобы дать нам возможность встретиться на фоне его переживаний. Но я всегда надеюсь, что мы найдём что-то, чего у клиента ещё не было.

Для меня важнее не кричать вместе с клиентом, а понять, о чём он вообще кричит, что хочет до меня донести, как хочет быть услышанным. Если клиент кричит на меня, в этот момент важно не защищаться от этого. Это способ, которым он пытается до меня достичь: плачем, криком или, наоборот, сворачиваясь и молча уходя в себя.

При этом не нужно понимать совместность как одинаковость. Если плачет клиент, терапевт не обязан плакать; то же самое относится к агрессии. Переживания клиента и терапевта в точке совместности могут очень отличаться. Плач и крик — это способы, которым человек когда-то научился с кем-то в какой-то ситуации.

Иногда человек плачет там, где вообще-то стоило бы кричать и проявлять агрессию, но он научился плакать. Этому можно сочувствовать. А иногда он кричит там, где могли бы быть слёзы, потому что тогда эти слёзы нельзя было выразить. И этому тоже можно сочувствовать, даже когда на тебя кричат, если допускать, что на месте крика могут быть слёзы, а на месте слёз — злость. Но, конечно, очень трудно обнаружить в себе сочувствие, когда мы сталкиваемся с формой, которая для нас неприемлема.