Полевая парадигма в гештальт подходе

Давайте начнем. Сегодня я хотела бы предложить вам взгляд на гештальт-терапию немного с другого ракурса. Попробую уложиться в 45 минут, хотя не уверена, что получится. Может быть, когда-нибудь будет и вторая серия лекций. Мне хочется дать целостную картину той парадигмы, в которой я сейчас работаю и мыслю.

Любая теория, которую кто-то преподает, нужна прежде всего для того, чтобы снизить тревогу перед неизвестностью. Мы познаем мир и пытаемся описать его теми способами, которые доступны нам сегодня. Поэтому любая парадигма направлена на то, чтобы уменьшить тревогу жизни в этом мире, тревогу неизвестности и непонимания, как здесь функционировать.

Я убеждена, что любая теория имеет право существовать, и теории не обязательно конкурируют друг с другом. Даже если научно доказано, что две теории противоречат друг другу, они все равно реально существуют — хотя бы в головах людей.

Вспомните, с чего начиналась так называемая диагностическая, аналитическая модель гештальт-терапии. Безусловно, она уходит корнями в начало прошлого века и родилась в определенном историческом контексте. Это было время, когда любые проявления человеческой психики — слезы, смех, истерика — вызывали у окружающих почти трепет. Такие проявления не были приняты: все должно было быть удержано.

Поэтому теория родилась в пространстве, где с человеком, проявляющим эмоции, как будто было что-то не так. Естественно, появилась более клиническая модель, предполагающая изучение и коррекцию внутренних болезней, которые так или иначе проявлялись в психике.

Если бы мы сейчас оставались в этой модели, наша работа выглядела бы довольно странно. Все больше людей обращаются к нам за помощью, все больше мы говорим им, что знать свою психику и свои проявления — нормально. Но если при этом наш подход остается подходом коррекции, то возникает проблема. Само слово «терапия» все-таки означает облегчение внутренних болезней. Тогда получается, что мы все вместе движемся к патологически больному обществу: если все нормальные люди, желающие изучать свою психику, будут обращаться к нам, мы будем вынуждены признать, что все больны. Это выглядит не очень убедительно.

Поэтому у меня родилось, возможно, собственное определение психического здоровья: любой клиент, который пришел к нам самостоятельно, психически здоров. Я попробую постепенно развернуть, что этот базовый принцип меняет в терапии.

Мне хочется ввести еще два понятия. Первое — релятивизм. Оно действительно идет от древних греков, но в современной психологии приобретает несколько другое значение. Там речь шла о том, что человек есть мера всех вещей; это, собственно, остается и в нашей парадигме.

Возьмем психическую боль, связанную с травмой. В классической модели мы уверены, что боль, рождающаяся в результате травмирующего события, связана с неспособностью клиента при недостаточной поддержке поля выделить весь набор переживаний, возникших в травмирующей ситуации. Поэтому в работе с травмой мы движемся в зону этого события и разными способами помогаем клиенту прожить то состояние, которое там осталось.

Но есть не только само переживание, а еще и отношение человека к этому переживанию. Например, в момент события был сильный страх, который не смог пережиться, — это мы называем зоной травмы. Затем человек рассказывает кому-то о том, что с ним произошло, и может получить отношение к собственному страху: стыд или еще больший страх. Речь идет именно об отношении самой личности к своему травмирующему событию.

Если другой поддерживает рассказ и помогает отнестись к случившемуся достаточно лояльно, дополнительного тяжелого отношения может не образоваться. Или появляется отношение принятия: «Да, так случилось, и я могу это пережить». Но если в этой зоне возникает новое напряжение — например, когда поле не поддерживает человека, повторно рассказывающего о событии, — начинается, на мой взгляд, самое важное. Мы уже не можем просто двигаться в сторону травмы: мы остаемся в отдельной зоне отношения человека к своему событию.

В этом и состоит разница между привычной моделью работы с травмой и той, о которой я сейчас говорю. Представьте: клиент приходит и рассказывает не о вчерашнем событии, а о том, что произошло десять лет назад и до сих пор причиняет боль. При этом он говорит совершенно спокойно, незаряженным голосом. Можем ли мы уверенно утверждать, что в этой зоне все еще остается травмирующее событие как боль? Неизвестно. Это зависит от точки, из которой человек к нам пришел. Если речь идет о периоде сразу после травмы, возможно шоковое состояние и отсутствие чувствительности. Но я сейчас говорю скорее о давнем событии.

Обычно мы идем в зону травмы, обкладываясь разными инструментами, чтобы не ретравматизировать клиента, в надежде, что он допроживет это событие и ему станет легче. Но если ввести сюда феноменологический принцип, становится ясно, что он, на мой взгляд, не может одновременно существовать с клинической моделью.

Феномен — это нечто выделяемое человеком и замеченное другим человеком. Если же мы мыслим диагностически, смотрим на клиента и по формам его поведения, по предъявляемым феноменам строим клиническую картину, то мы уже не находимся в феноменологической модели. Клиент может давать нам посылы, которые мы считываем как элементы клинической картины. А с клинической картиной мы уже знаем, что делать: у нас есть набор средств, с помощью которых мы начинаем с ней обходиться.

Но почти всегда в такой момент возникают парадоксальные ощущения: я вижу клиническую картину, и кажется, что вроде бы все понятно, но без ощущения реальной встречи, когда я чувствую единение с другим, чего-то не происходит. Именно эта встреча и есть точка, к которой мы неизбежно придем, если выполняем определенные шаги. Тогда не нужно пытаться поймать некое неизвестное поле. Нужно все время оставаться в контакте, быть максимально присутствующим тем, что я есть.

Теперь о предмете психотерапии в той модели, о которой я говорю. Представьте личность очень условно. Вы знаете одну из моделей структуры личности: Id, Ego, Personality. Я предлагаю чуть другой взгляд, хотя по сути он близок. В личности, безусловно, есть тело, есть когнитивная часть, с которой мы работаем, и есть эмоциональная часть.

Нам кажется, что вопрос, который мы постоянно задаем клиенту, — «Что ты сейчас чувствуешь?» — сегодня ведущий. Но он становится ведущим только потому, что удержание обычно рождается в эмоциональной сфере, хотя и в телесной тоже. Мы не движемся как угодно в любой момент жизни: телесная сфера также участвует в удержании. А когнитивная часть как будто может функционировать сама по себе: можно говорить о чем-то, даже нести бред, и внешне все будет нормально.

Самое интересное — это взаимодействие между этими тремя сферами. Когда мы обращаем внимание только на чувства и пытаемся понять, что человек сейчас чувствует, мы как будто выцепляем из системы личности одну структуру. Но нас должно интересовать не только то, как человек чувствует. Важно, как он мыслит и говорит, как он движется. Предмет нашего интереса — взаимодействие между этими частями и то, как человек оформляет на выходе, в контакте, феномен, который мы можем считать.

Например, если я чувствую стыд, я могу покраснеть, остановиться, зажаться. Или возьмем страх: вы знаете, что при страхе люди нередко улыбаются, но эта улыбка выглядит немного пугающе, она не расслаблена. Получается, что сильное переживание человек оформляет на выходе так, что становится неясным, если мы реагируем только на его послание.

Поэтому предмет нашего интереса — не каждая из этих частей сама по себе, а то, как человек научился собирать эту композицию и удовлетворять себя тем, что у него получается в контакте, в пространстве. Обнаружить это напрямую невозможно. Это можно заметить, только если я внимательно остаюсь в собственных ощущениях и двигаюсь вместе с клиентом, наблюдая, что происходит с ним сейчас.

Вы уже знаете этот ход: мы обращаем внимание на телесный симптом и смотрим, какое эмоциональное состояние он сейчас обслуживает, как клиент описывает это взаимодействие и что происходит на выходе. Зачем мы это делаем? Чтобы собственными внимательными ощущениями помочь клиенту понять: сейчас он, например, неясен. Или у меня вдруг возникает странное, реверсивное ощущение: вроде все делается правильно, но что-то не так, я не очень понимаю, что происходит. Я могу отдать это клиенту в работу.

Тогда в самой точке формирования опыта, в точке выделения, мы помогаем ему в контакте скорректировать этот способ или обрести новый опыт. Например, переживать страх не пугающей улыбкой, а дрожью или слезами — когда телесная реакция соответствует чувству, которое с ним происходит.

Часто к нам приходят очень интеллектуальные люди. Когнитивная часть нередко хорошо и компенсаторно развивается на фоне удержанных эмоций. Мне кажется, что люди, которые хорошо умеют думать и соображать, часто телесно и эмоционально более зажаты. Как будто другие части компенсируют трудность выделения.

Но ведь совершенно естественно: когда я что-то выделяю, у меня возникает возбуждение. Если я хочу оформить свой текст так, чтобы он был понятен, мне нужно двигаться руками, лицом, голосом, эмоционально присутствовать и складывать все это в некоторый текст. Если я зафиксируюсь, сяду неподвижно или перестану двигаться, какая-то часть меня не будет участвовать в формировании того, что я хочу вам передать.

В середине прошлого века новые открытия в квантовой физике повлияли на метафоры, которыми пользуется психотерапия. Я не буду углубляться в теорию: это метафора, мы не работаем на квантовом уровне. Но она хорошо описывает то, что происходит с людьми в контакте.

Внутри человека нет отдельных мешочков, завязанных со злостью, стыдом, виной, любовью, нежностью. Внутри одновременно присутствуют разные состояния, и они не дифференцированы. Я не буду снова говорить о коте Шрёдингера, эта метафора всем знакома. Но итог таков: именно присутствие наблюдателя в контакте формирует свет, окраску и то выделение, которое другой человек хотел бы сделать.

Если говорить проще, мы можем утром хорошо выспаться, выпить кофе, выйти на улицу в возбужденном, заряженном состоянии и встретить, например, бездомного или не очень симпатичного слегка выпившего человека. В нас может родиться отвращение. Но если в том же состоянии мы увидим симпатичного молодого человека, который нам улыбается, мы улыбнемся в ответ — и появится совершенно другая эмоция.

Поэтому, если мы снова возвращаемся к модели, в которой считаем, что у человека есть некий диагноз, например обсессивно-компульсивное расстройство, и сразу распознаем его по множественным рассказам и предъявлениям, возникает вопрос. Если мы предполагаем заболевание, оно должно быть всегда — в любой точке контакта и в любой момент, потому что человек болен.

Но если у человека есть лишь привычный способ оформлять контакт и встречу с тревогой через некоторую ритуализацию, этот способ в одни моменты работает, а в другие исчезает полностью. Тогда важнейшей становится точка нашей встречи. Что происходит в окружающем мире человека такого, что именно эта форма контакта, этот уровень поддержки или интереса к нему полностью убирает симптомы?

Если же мы берем привычные способы работы с ОКР, о которых говорили на предыдущих лекциях, и двигаемся классическими путями взаимодействия с человеком, мы можем только повторить его систему функционирования, его систему выделения.

Поэтому я не зря вспомнила квантовую физику. Приходит к нам клиент, а мы уже каким-то образом заряжены. Клиент рассказывает о своем депрессивном состоянии. Но происходит ли это депрессивное состояние прямо здесь, в кабинете? Принес ли он его с собой или оно относится к чему-то еще?

Но это не задача терапии. Задача терапии — создать что-то, что помогло бы клиенту расширить количество способов взаимодействия с окружающей средой, чтобы он мог удовлетворять в каждой точке какие-то свои потребности. Я уверяю вас: клиенты приходят не для того, чтобы убрать утреннюю грусть или панические атаки. Они приходят, потому что им дискомфортно. Просто привычно обращают внимание на то, что лежит на поверхности. И это правильно: для клиента это важно, это может вызывать определенные эффекты. Я не думаю, что они говорят неправду.

Оля, твой вопрос попадает как раз в ту сферу, о которой я говорю. Ты запрашиваешь у меня какое-то правило, навык или систему техник. Но парадигма — это не система техник, а система мышления. Если я убеждена в той системе мышления, в которой работаю, если я работаю со здоровым человеком и работаю на расширение его возможностей, то я не думаю прежде всего о техниках.

Когда мы говорим, например, об обучении гештальт-терапии, безусловно, нам нужно понять что-то про себя, и мы так или иначе занимаемся собой с помощью разных упражнений. Вы все обучались, и осознавание себя приходит точно так же в контакте. Но в тот момент, когда мы начинаем работать, если я прежде всего думаю о том, что мне сделать с клиентом, я выхожу из феноменологической модели.

Феноменологическая модель предполагает мой набор способностей замечать то, что клиент феноменологически выделяет. Мой набор способностей — это и есть то, что может продолжить встречу или создать ее. Фокус внимания в той модели, о которой я говорю, всегда на себе, всегда на терапевте.

Бывают состояния, когда невозможно разгадать, что происходит. Это правда трудно. Не всегда даже я понимаю, в какой точке взаимодействия нахожусь и что со мной происходит. Но, согласитесь, это тоже феномен. Если я не могу сейчас определить, что со мной в точке контакта, я могу этим поделиться с клиентом: сейчас происходит что-то, источник чего мне неясен. Неизвестно, что из этого родится, но я остаюсь. Я совершенно спокойно отношусь к состоянию растерянности. Более того, для меня это самое заряженное состояние.

И тогда, Оля, когда ты начинаешь думать: «Как мне быть с таким повторяющимся предъявлением клиента?» — ты уже находишься в нем. Я не знаю, как тебе быть с таким клиентом в начале сессии, в середине или в конце. Я даже не знаю, как тебе быть через минуту после его предъявления. Но мы можем с этим быть, если у нас есть минимальный инструментарий знания о себе.

Я знаю какие-то простые вещи: когда я боюсь — я это более или менее знаю; когда стыжусь — тоже знаю; я знаю, как выглядит моя жалость. Она для меня оказалась сложной, сильно переживаемой, но я ее распознаю. И я это приношу в контакт. Если у тебя есть не навык, а вера в то, что то, что ты сейчас можешь привнести, способно стать хотя бы платформой или возможностью для дальнейшей встречи, — тогда да.

Я все равно внутри себя называю то, что вам предлагаю, полевой парадигмой. Эта система есть, я в ней работаю и ей учу клиентов. Но сегодня мне специально не хочется касаться именно этой системы. Может быть, стоит ввести еще несколько ориентиров.

Одна из основополагающих категорий этой системы — не просто вера, а убеждение в том, что любая встреча в любой момент времени, на любой протяженности контакта уникальна и неповторима. Слова эти всем знакомы. Но если потом взять супервизию терапевта, первое, что обычно спрашивают: «Что я сделала не так?» Этот принцип совершенно конфронтирует с таким вопросом.

Невозможно сделать что-то не так из того набора, который у меня сейчас есть. Я не могу прочесть другую лекцию из того набора, который сейчас есть в контакте с вами. Она невозможна. Конечно, можно сказать, что что-то можно было бы подкорректировать. Но, согласитесь, если у вас есть свекла, картошка, морковка — все, что нужно для борща, — вы сварите хороший борщ. Если этих компонентов нет, вы его не сварите.

Именно поэтому важна вера в то, что сделанное сейчас сделано максимально хорошо и единственным возможным способом. Если мы снова ориентируемся на какую-то идеальную картинку или идею, то мы точно опять не находимся в моменте.

Подскажи, у тебя есть разница между проекцией и посланием по поводу того, что я сейчас чувствую? Вот я смотрю на тебя и могу сказать: «Я вижу твое наполненное лицо и чувствую, что ты сейчас явно что-то спрашиваешь». Есть разница между посланием и проекцией?

Я надеюсь, в первом случае понятно, как выглядит проекция. Когда мы говорим о том, что происходит с нами, это не может быть проекцией. Это всего лишь послание, которое мы предъявили. Я отвечаю на твой вопрос: я стараюсь сводить к минимуму свои проявления в контакте в виде проекций. Это мой принцип.

Я не говорю человеку: «Ты мне не нравишься вследствие твоего блага», — я говорю о том, что происходит со мной. А он сам расскажет мне о том, что чувствует в момент моего послания. Только в этом случае я структурирую поле своим удивлением. Я могу спросить, могу сказать: «Тебе идет это синее платье» или «У тебя сегодня какое-то небесное настроение». Но все, что я подумаю, я возвращаю как послание. Проекция — это не то же самое.

Но, согласитесь, интерпретация, если мы говорим об основных принципах классического анализа, — совершенно проективное состояние. Интерпретация — это, по факту, то же самое.