Инструменты диагностики в гештальт подходе

Сама идея диагностики в гештальт-подходе может выглядеть немного странно. В психоанализе с этим, надеюсь, коллеги меня простят, достаточно понятно: есть концепция защит и сопротивления клиента. Обнаруживая характерный набор защит, специалист может предполагать, что перед ним преимущественно нарциссически, шизоидно или обсессивно-компульсивно организованный пациент, и опираться на рекомендации по работе с такими типами характера.

В гештальте идея сопротивления претерпела изменения: сейчас чаще говорят о способах организации контакта. Мы можем замечать, как человек организует контакт, и, опираясь на процесс, который разворачивается между нами, предлагать ему движение к изменениям. В принципе, психотерапия именно это и предполагает: с опорой на запрос клиента помогать ему прийти к каким-то изменениям.

Чтобы ориентироваться в длительном терапевтическом процессе или даже здесь, на интенсиве, где встреч не так много, но они происходят каждый день и могут запускать очень насыщенный процесс, можно обнаруживать определённые маркеры. На них может ориентироваться терапевт, а может быть, в первую очередь, сам клиент. Тогда ему понятнее, что происходит и может ли он рассчитывать на полезные находки и благоприятный исход психотерапевтического процесса.

Основным диагностическим инструментом в гештальттерапии является сам процесс. Я обращаю внимание на то, что разворачивается между мной и клиентом, в каком состоянии человек приходит, как он говорит о своей теме. То, с чем клиент обращается, чаще оказывается не причиной, а скорее входом в терапию. Обращение за помощью — достаточно рискованное и непростое мероприятие, и обычно человек решается на него в острых состояниях или трудностях.

У меня был такой случай. Ко мне пришёл мужчина в очень остром состоянии: его трясло, он рыдал, был переполнен тревогой и ужасом. Пять дней назад он посмотрел передачу о здоровье или природе и услышал, что водоёмы во всём мире якобы стремительно гибнут из-за водорослей, поглощающих пригодную для жизни воду. Он переживал, что человечество чуть ли не завтра погибнет от засухи, что наступает катастрофический конец.

Я слышала его историю, видела силу переживаний и понимала, что эта тема, вероятно, не вполне связана с тем, что происходит в его жизни. Но я не могла не ориентироваться на то, что именно это было для него причиной обращения. Когда я пыталась спросить, что происходит в его жизни, он смотрел на меня как на жестокого и не понимающего человека: как можно расспрашивать о какой-то незначительной жизни, когда человечеству грозит вымирание? И в этой точке он был прав. Для него актуальна была именно эта проблема.

Поэтому я прежде всего присоединяюсь к языку клиента, к тому, с чем он пришёл, и не начинаю сразу говорить о том, что за его историей «на самом деле» стоит. Моим важным диагностическим инструментом становлюсь я сама: моё качественное присутствие рядом с человеком, моя ясная осознанность собственных переживаний, реакций и действий. Важно не только то, что говорит клиент, но и то, как он говорит: как позвонил, как вошёл в кабинет, как сел, как смотрит, как держит тело.

Этот мужчина, захлёбываясь переживаниями, временами замирал на очень сильном чувстве, а когда тревога переполняла его, трогательно протягивал ко мне руки. У меня возникал образ тонущего человека, который хочет за кого-то схватиться, чтобы не захлебнуться. Он обратился ко мне как к спасательному пункту. Собирая такие детали, я начинаю размышлять, например, о психологическом возрасте клиента, о том, как именно он организует контакт и какую поддержку пытается получить.

Клиент приходит с первичным запросом, но через некоторое время, даже на интенсиве, вполне может его поменять. Новый запрос может быть неожиданным по теме и по эмоциональной заряженности. Если это происходит, то обычно это признак того, что психотерапия движется в благоприятном направлении — в направлении изменений.

Полезно замечать реакцию человека на новизну. Терапевт может предлагать клиенту непривычные вещи: спрашивать о чувствах, о личной истории, о нынешних отношениях. Клиент может закрываться, отстраняться, отказываться отвечать, потому что для него это совершенно незнакомо и даже само слово «новый опыт» начинает пугать. А может проявить интерес и попробовать с опорой на терапевта обратиться к чувствам, если раньше этого не делал. Если он весь в чувствах, он может попробовать осознать, что они означают и по какому поводу возникают.

Через два, три, четыре дня взаимодействия клиент может неожиданно обнаружить, что перед ним сидит не только человек, похожий на мать, отца, свекровь или невестку, но и непосредственный, живой терапевт. Если клиент способен увидеть живого терапевта и пробовать новые возможности, к которым раньше не обращался, это тоже признак благоприятного развития процесса.

Есть ещё один важный маркер. Клиент может рассказывать о трудностях с засыпанием, раздражении на автомобили и водителей, которые как будто специально выехали, чтобы мешать ему, о проблемах с устройством на работу или увольнением. Если терапевт предлагает идею, что все эти трудности, разбросанные по разным сферам жизни, могут быть объединены личностью клиента, тогда можно искать особенности его способов организации контакта. Проблемы с засыпанием, конфликты на работе и раздражение на водителей могут быть проявлениями одного более глубокого процесса, пока скрытого от осознавания.

Если клиент готов рассматривать, как разные события его жизни могут быть связаны между собой, это предполагает большую перспективу целостности и интегрированности, а также принятие большей ответственности за свою жизнь. Это более благоприятное развитие, чем рассмотрение отдельных проблемных вопросов без попытки увидеть их внутреннюю связь.

Есть и очень практический ориентир — точка входа в терапию. Согласно идеям гештальт-подхода, в психическом процессе нет менее или более важных частей. Если клиент приехал на интенсив прорабатывать отношения с мамой, а на первый план выходят другие эмоционально заряженные вопросы — неудобно спать, неудачный обед, четыре влюблённости за три дня, — именно это и стоит сделать темой сессии. Через такую тему, возможно, удастся добраться и до отношений с мамой, если это окажется важным в течение этих девяти дней. Не нужно насиловать ни себя, ни терапевта заранее придуманными темами.

Именно эмоционально заряженная тема привлекает внимание и держит на себе весь груз проблем клиента. С неё и стоит начинать, не сокрушаясь, что мы пока не касаемся вопросов, которые кажутся особенно важными и жизненно ценными. Это означает бережно, внимательно и с уважением изучать человека таким, каким он сейчас предъявляется.

Ещё один признак можно назвать сужением или расширением возможностей в психотерапевтическом процессе. У меня был печальный опыт работы с клиенткой, которая пришла прорабатывать отношения с отцом. Сначала я вызывал у неё доверие, тепло и симпатию, вполне подходил на роль отцовской фигуры. Но примерно за пятнадцать сессий ситуация изменилась.

Мы стали обращаться к событиям её жизни, связанным с отцом, и оказалось, что я не такой хороший терапевт, каким показался вначале. Я перестал поддерживать только эмоциональную составляющую взаимодействия. Клиентка сильно огорчалась, злилась, испытывала безнадёжность и печаль из-за недополученных в детстве отцовских ласки, тепла и внимания. Я пытался разобраться, что ей от меня нужно: возможно, просто поддерживать её горевание, а возможно, встретиться с ней в каких-то новых возможностях. Но мои попытки вызывали возмущение моей бестактностью и нечувствительностью.

Когда я пытался соответствовать её ожиданиям, это вызывало ещё большее возмущение: я становился неискренним, начинал вести себя как плохой отец. Постепенно возможности нашего взаимодействия всё больше сужались. Последняя сессия длилась пятнадцать минут: она пришла красивая, гордая, презрительно посмотрела на меня, сказала, что я совершенно не подхожу ни на роль отца, ни на роль терапевта, и покинула терапию.

Возможно, я не выдержал эмоционального накала, который она рассчитывала со мной разделить. Но важен сам ориентир: в процессе взаимодействия могут возникать новые возможности. Можно обращаться не только к эмоциональному переживанию, но и к логическому осмыслению событий жизни клиента. Или, наоборот, предлагать больше эмоциональности человеку, склонному только рационализировать. Тогда появляются дополнительные темы и способы их обсуждать. Возможно, удастся встретиться на границе контакта, увидеть друг друга и спокойно это выдержать, а не оставаться только во внутренних процессах, где клиент уже видит терапевта, а терапевт ещё не очень хорошо различает клиента.

Может быть, для этой клиентки единственным важным и самым терапевтичным оказалось именно то, зачем она тогда обратилась: проявить агрессию, чего она никогда не позволяла себе в жизни. Она больше не вернулась в терапию, но этот опыт мог быть для неё терапевтическим — попыткой справиться с контактом.

Даже обесценивание, которое терапевт может достаточно болезненно переживать, на самом деле не обязательно является только разрушением. В самой сути обесценивания может присутствовать ценность того, что было и почему-то должно быть разрушено во взаимодействии.

Если у клиента проглядываются попытки понравиться терапевту или быть очень совершенным в своих осознаваниях, в распознавании собственных проблем, трудностей, внутренних конфликтов, хорошо бы такого клиента успокоить. Напомнить ему, что он уникальный человек, что у него есть право на собственный образ, стиль жизни, ошибки, успехи и удачи.

Именно в течение разворачивающегося взаимодействия, видя картинку того, как клиент непосредственно со мной выстраивает контакт и диалог, я могу ориентироваться и разворачивать свою стратегию. Стратегию терапевт может выбирать по-разному. Но если вы обнаруживаете — как клиент или как терапевт, — что присутствует стремление к каким-то правильным формам поведения, есть запрос на то, чтобы терапевт сообщил образец, или клиент пытается найти его для себя, можно напомнить и предложить другую часть.

Более надёжное, удачное и уверенное функционирование происходит в той зоне, где человек не столько ориентируется на образцы, достижения и успехи других людей, на то, чему он завидует, сколько старается оказаться в своей жизни, совершать свои ошибки и достигать именно тех успехов, которые важны ему, в тех областях, которые интересны ему. И в меньшей степени сравнивает и оценивает себя с точки зрения других людей.

Возможна и фоновая диагностика: ориентировка на позитивные моменты, на ресурсы, на возвращение ресурсов в жизнь того человека, который обращается с трудностями. Это помогает формировать безопасность, устойчивость, доверие и возможность двигаться дальше. Можно сосредоточиться на его достижениях, на том, что в его жизни уже есть или может его поддерживать. Ему может казаться, что он как-то живёт, как-то взаимодействует, но ведь он смог прийти и оплатить эту сессию. Разворачивание и возвращение таких возможностей как точки опоры, разговор о достижениях и ресурсах клиента достаточно важны, когда мы движемся в сторону трудностей и другого сложного материала.

Я попробую обозначить ещё несколько моментов. Может быть, не все они покажутся вам удачными, но на какие-то из них вы сможете опереться в эти дни работы. Есть интересная идея: чтобы это не выглядело некоторым насилием, сшивать воедино эмоциональные и интеллектуальные процессы. Из общей психологии и даже из нейрофизиологии известно, что эмоциональные процессы происходят медленнее, чем логические, рациональные и мыслительные.

Если мы говорим о целостном функционировании, то через обнаружение эмоций, за которыми лежат какие-то потребности, мы можем до этих потребностей добраться. Но для этого важно встречать эмоции, оказываться в состоянии прожить их, разделить с человеком, который рядом. При этом было бы очень здорово подключать и второй, мыслительный компонент: пытаться понять, в каких ситуациях возникают эти эмоции, связаны ли они с текущим контактом или относятся к ситуациям, в которых всплывают какие-то призраки прошлого.

Если назвать это технически, некоторое замедление рациональных, логических процессов и, возможно, ускорение или способность лучше справляться с поднимающимися эмоциями могут обеспечить более целостное восприятие, понимание и фокусировку на проблемах, которые разворачиваются в предстоящей сессии. Это даёт объёмную картину того, как обстоят дела в данный момент в области какой-то проблемы или в целом с моей личностью. Тогда я могу лучше ориентироваться: оставить это как есть или делать с этим что-то дальше.

Ещё раз: в одном акте осознавания присутствуют и эмоциональный компонент, и попытка осмыслить, с чем эта эмоция, чувство или набор сменяющихся эмоций связан и в моей жизни, и в текущей встрече.

Есть интересный факт по поводу ускорения событий в постконтакте. Может быть, это не очень удачное название, поэтому поясню на примере, которым недавно поделилась со мной клиентка. Она сказала, что в первое время наших встреч то, о чём мы разговаривали, становилось ей смутно понятным примерно через месяц после разговора. По мере продолжения встреч она заметила, что это время сократилось до двух недель. Потом что-то стало доходить до неё уже к вечеру того дня, когда была сессия, — когда она ехала домой в метро.

Почему она сообщила мне об этом? Потому что очень обрадовалась: теперь наше общение в сессиях, её вопросы, мои вопросы к ней, впечатления, которые возникают по ходу разговоров, становятся ей понятными и доступными в тот момент, когда они происходят. Если вы замечаете, что сессия была утром, а после процесс-группы до вас что-то дошло, не обязательно можно точно привязать это к тематической группе или к событию в сессии. Но можно заметить, что после встреч здесь с вами будет происходить ещё много неожиданных и интересных открытий. К этому стоит прислушиваться и обращать внимание на возможное увеличение таких моментов по ходу интенсива.

Ещё то, что иногда называют челноком: попытка самого клиента или предложение терапевта проверить связь событий, происходящих в сессии, с событиями реальной жизни клиента — за пределами терапии, за пределами интенсива. То, что открывается здесь, возможно, не так быстро, но всё-таки может быть применено и использовано в реальных жизненных ситуациях, где пока по разным причинам сделать это трудно.

Если клиенту удалось выразить терапевту свой гнев, симпатию, поделиться историями, которые вызывают у него сильное смущение, переходящее в стыд, и если терапевт смог поддержать его не в проваливании в этот стыд, а в преодолении смущения и узнавании того, что другие люди могут быть не только осуждающими, угнетающими и отвергающими, но и поддерживающими, клиент может попробовать перенести этот опыт в реальные ситуации своей жизни, когда будет к этому готов и захочет.

Сама идея в том, что терапия происходит не только ради терапии. В психоанализе есть представление, что весь психоанализ — это просто исследование бессознательного. Хотя Фрейд потом говорил, что он помогает человеку лучше любить и лучше работать. Наверное, лучше — в смысле с большим удовольствием. Возможность использовать психотерапевтические находки не только для того, чтобы быть довольным внутри психотерапевтического процесса, но и дальше, в своей жизни, кажется мне очень удачной идеей. Я предлагаю её вам сейчас.

Это важное различение, которое помогает мне в работе. Я, конечно, в первую очередь осознаю то, с чем ко мне обратился данный человек. И если он выражает по отношению ко мне радость, любовь, симпатию, то он действительно выражает это мне, взаимодействует со мной как с какой-то важной фигурой своей жизни. Но насколько я могу, понимая, чувствуя и переживая это, впустить челнок непосредственно в жизнь клиента, попробовать увидеть, к чему эти переживания могут относиться в его жизни, — в какой-то подходящий момент это становится достаточно терапевтической взаимосвязанной цепочкой событий и ситуаций, разворачивающихся в терапевтическом процессе.

Я успею обозначить ещё одну вещь. Прошу не воспринимать это как рекламу: я назвал это маркером имени Галины Борисовой. Он звучит как способность терапевта отказываться и не отказываться от своих гипотез. Потому что если терапевт предположительно более осознан в каких-то психических процессах, чем клиент, и в большей степени способен погрузиться во взаимодействие, у него раньше, чем у клиента появится осознание себя, может возникнуть какая-то гипотеза.