Терапевтические отношения. Лекция 2

В прошлый раз мы начали говорить о том, что делает психотерапию возможной. Мы рассматривали ее как особую деятельность, не похожую на другие виды психологической помощи или консультирования. Основное отличие психотерапии — в ее способности к лечению. Психотерапия работает не только с позитивными эмоциями, но и с тем, что называют негативным переносом, с недовольством клиента.

Она не предполагает, что рабочий альянс всегда обеспечивается расположением, сотрудничеством и явным согласием терапевта и клиента, которые занимаются общим делом и должны быть этим вдохновлены и рады. Наоборот, чтобы в дальнейшем стало возможно изменение, важно, чтобы клиент столкнулся с чувствами, которые он обычно привык подавлять или избегать. Это чувства, которые клиент сам определяет как негативные. При этом неважно, социально одобряемы они или нет.

Нам, психотерапевтам, важно понимать: как бы доброжелательно мы ни относились к клиенту, если мы совершаем интервенцию в область неосознаваемого или избегаемого, именно в этой точке мы начинаем соприкасаться с опытом, продвижение в который клиент будет воспринимать как агрессию. Любая интервенция в область избегаемого переживается клиентом как нападение. А смысл этого нападения зависит от личностной организации клиента.

Клиент приходит к нам, чтобы его страдание стало меньше. Но он обычно не знает, что для этого сначала страдание может стать больше. На это клиенты не подписываются: им кажется, что нужно прямо сейчас устранить чувство, которое мешает. При этом они не думают о том, что это же чувство является важным сигналом: оно сообщает, что человеку чего-то не хватает или что он как-то неверно ориентируется в ситуации. В результате такой ориентации он снова и снова получает боль.

Чувства — это сигналы о наших потребностях и инструменты ориентировки во внутренней и внешней реальности. Устраняя переживание, мы лишаем себя инструмента. Поэтому задача терапевта — вернуть сигнальную функцию тем чувствам, которые причиняют страдание, то есть перестали быть сигналами и стали травматическими сигналами о приближении травматического опыта.

Вина, стыд, ярость, отчаяние — все то, от чего люди просят их избавить, — с одной стороны, являются сильными состояниями, выбивающими нас из обычной жизни и привычного функционирования. Но, с другой стороны, эти же чувства говорят нам, что что-то не так, а содержание каждого переживания сообщает, что именно не так. В этом и состоит смысл психотерапии: она лечит, то есть восстанавливает эмоциональную саморегуляцию, возвращает чувствам сигнальную и мотивирующую функцию.

Вина говорит: «Я сделал что-то не так по своим собственным меркам». Возможно, я нарушил какие-то границы — свои или границы ситуации, внес в мир нечто нехорошее с моей точки зрения. Стыд говорит: «Со мной что-то не так». Например, я оказался слишком раскрыт для этого мира, мои границы были взломаны, либо я сам повел себя так, что позволил им пошатнуться.

Злость как сигнал говорит, что существующее положение вещей мне не нравится и я хочу, чтобы оно изменилось. Отчаяние сообщает о беспомощности: у меня нет возможности что-то изменить. Агрессия тоже может быть сигналом невозможности изменить ситуацию, но в агрессии еще есть направленность к действию, тогда как отчаяние связано именно с переживанием беспомощности.

Если мы пытаемся устранить эти переживания, мы лишаем организм важнейших сигналов о том, что не так. Но клиент хочет, чтобы их не было. Чтобы не испытывать вину, стыд и другие тяжелые чувства — вообще или хотя бы в такой мере, — психика вырабатывает защитные стратегии, обходные маневры. Она пытается получить желаемое, не переживая боли.

Когда одной психике это удается по отношению к другой, у другой возникает ощущение: «Он манипулирует». Кажется, что из тебя что-то достали помимо твоей воли или сделали это слишком непрямо. Возникает мысль: «Да ладно, можно было просто попросить, зачем так хитро?» Но хитро именно потому, что прямое обращение либо невозможно осознать, либо в прошлом опыте снова и снова сопровождалось отказом, наказанием, болью.

Чтобы понять, что не так и чего человек хочет, терапевту приходится обращаться к этим чувствам, активизировать их. И тогда обнаруживается, что терапевт и клиент оказываются практически по разные стороны добра и зла. Поэтому хороший терапевт в понимании клиента и хороший терапевт в профессиональном смысле часто оказываются двумя разными людьми.

Хороший терапевт для клиента — это тот, кто максимально поддерживает его привычный механизм прерывания контакта: слияние или проекцию. Он утешает, всегда на стороне клиента и говорит ему, что делать. Плохой терапевт с точки зрения клиента — тот, кто не говорит, что делать, и бесконечно пристает с вопросом: «Что ты чувствуешь?» Это действительно может переживаться как невыносимое.

Зачем мы задаем этот вопрос? Во-первых, чтобы опознать состояние, в котором человек находится в данный момент. Во-вторых, чтобы обратиться к потребности: эмоции указывают на то, чего мы хотим. В-третьих, чтобы вообще обратить внимание человека к себе, потому что какой-то аспект его целостного опыта в этот момент утрачен. Все эти функции действуют одновременно.

Если нам нужно выбрать из двух сложных ситуаций — человека, работу или что-то еще, — вопрос не решается списком плюсов и минусов. Мы выбираем не набор плюсов и минусов, а состояние. Иногда окружающим наш выбор кажется странным: «Здесь же минусов больше, чем плюсов». Но мы все равно выбираем то состояние, которое дают нам эти плюсы.

У меня была клиентка, взрослая женщина двадцати восьми лет, прекрасная, умная, молодая. Она сказала: «Ну как я пойду за него замуж? Он, конечно, хочет на мне жениться». Я спросила: «А каковы его мотивы? Что ты думаешь о его мотивах?» Она ответила: «Он же сделал мне предложение, значит, любит». Я напомнила: две недели назад она ушла от него, потому что он сказал, что не любит ее. Что же произошло за эти две недели? «Ну, что-то в нем изменилось». Почему она так думает? «Он же сделал предложение».

Это пример очень конкретного, инвариантного мышления. Она не могла представить душевное состояние этого человека, весь объем его метаний и оснований как для решения не жениться, так и для решения жениться. Для нее все было устроено так: не женится — не любит, женится — любит. Она основывалась только на поведении.

В ее представлении объектные отношения с этим парнем никак не двигались. Она не могла фантазировать, допускать то, чего не видела прямо сейчас. Так же она обращалась и с собой: две недели назад была несчастлива, сейчас счастлива — значит, все нормально.

Прошло три года после свадьбы, и она пришла со словами: «Все плохо». До этого, по ее словам, все было хорошо. Я спросила, что случилось. «Он меня не хочет». Оказалось, уже год он сидит только в компьютере и с ней не общается. «А что ты делала целый год?» — «Ну, как-то думала, что он меня не любит». «А сейчас что изменилось?» — «Он сказал».

Это снова абсолютно конкретное мышление. Она не занималась конфликтом, пока реальность соответствовала ее способу мыслить. Когда же реальность переставала соответствовать ему, она оказывалась в тупике. Дело не в том, что клиент должен быть готов к работе. У клиента должно быть развито символическое мышление.

Позже она сказала мне в шутку: «Как это у вас получилось? Вы же говорили, что нам сначала станет смертельно скучно друг с другом, потом выяснится, что любви все-таки нет, мы оба займемся разными вещами и придем в тупик. Если мы через три года не родим ребенка, нам будет нечего делать друг с другом. Откуда вы это знали?» Ребенка у них не получалось завести. Она была совершенно здорова, хотя прошла огромное количество тяжелых обследований. Через три года выяснилось, что нездоров он. Я спросила: «Что вы делали все эти три года?» Она ответила: «Он думал, что со мной все в порядке, говорил мне это, и я верила».

Это может выглядеть так, будто она глупая, но дело не в этом. Каждый раз, когда я пыталась обратиться к ее фантазиям о внутреннем устройстве этого человека, к ее представлениям о будущем, предлагала допустить другие смыслы происходящего, задуматься, что могут значить те или иные обстоятельства и какие чувства может испытывать другой, она воспринимала мои вопросы как нападение.

Она говорила: «Теперь я поняла, что вы хотели. Мы с вами шесть лет прожили в обороне, как враги друг с другом. Потом у меня стало все хорошо, мы стали заниматься другими вопросами, и вы перестали быть для меня врагом. И только сейчас я понимаю, что нам снова придется вернуться туда, где я переживала вас как врага».

Все мои интервенции проваливались в ее неспособность внутри себя оперировать тем, чем являются ее отношения и вообще отношения. Здесь мы подходим к третьему аспекту, который делает психотерапию возможной: к наличию символического процесса. Этот случай — пример его отсутствия, невозможности внутри собственного сознания допускать разные варианты, инвариантности мышления и реагирования. На каждый вопрос вроде «Как ты думаешь, что он к тебе чувствует?» она отвечала: «Вы ко мне плохо относитесь. Вы хотите разрушить наши отношения. Зачем вы задаете такие неудобные вопросы?»

Чтобы почувствовать, о чем идет речь, возьмем простую фразу: «Как хорошо плавать в озере». Ее можно воспринять и как описание плавания в конкретном озере, и как описание плавания в озере вообще. Когда мы слышим эту фразу, мы одновременно представляем и озеро вообще, и какое-то конкретное озеро. Способность удерживать одновременно конкретный и абстрактный пласты — уникальная психическая функция человека.

Мы можем перенести структуру одной ситуации в другую. Плавание в озере предполагает озеро как емкость, берега, субъекта действия, движение и удовольствие. Мы способны перенести эту структуру опыта и в иной контекст: различить там субъекта действия, перемещение, границы, в которых оно возможно, и особую среду. Можно сказать: «Как хорошо плавать в космосе» или «Как хорошо плавать во сне». Для бессознательного и психики это в каком-то смысле одна и та же структура опыта.

Так работает символическая функция: она выделяет абстрактные категории из конкретной ситуации. Именно она позволила бы этой девушке размышлять о том, что в молодом человеке есть что-то, чего она непосредственно не видит. Или замечать в себе то, чего она пока не видит, но к чему терапевт осторожно привлекает ее внимание, предлагая: «Давай допустим, что есть вот это».

Однако ее жизнь была устроена так, что существовало только видимое. Ее родители — ученые, врачи; семья интеллектуальная, регламентированная, с очень обычным укладом. Ей всегда говорили, что делать, вариантов не было. Дело не в том, что она глупая: ее не научили, что в мире бывают варианты. Ее психика не умеет их допускать.

Чашки всегда стоят только так — значит, все всегда должно стоять только так. Чашка либо грязная, либо чистая; не существует чашки, которая «в целом сойдет». Есть черное и белое. Есть клиенты, которые никак не могут допустить фантазии об объекте. Они прямолинейно трактуют поведение другого на основе собственных проекций: не позвонил — значит, не любит; позвонил — значит, пора вытаскивать косички и планировать, в какой институт будут поступать дети.

О дефиците символической функции говорит непоколебимость таких трактовок. Для человека существует только та связь, которая есть в его личном опыте. Событию придается однозначный смысл, и этот смысл переживается как объективная реальность. Человеку сложно допустить, что даже одну конкретную ситуацию разные люди могут видеть и переживать по-разному. Это неповоротливость мышления, отсутствие воображения, а не глупость. Это результат той контактной среды, в которой мы выросли: кому-то читали одни книжки, кому-то другие, кому-то их вообще не читали.

Для того чтобы могла возникнуть задержка, нужен какой-то механизм, внутренняя способность выдерживать неопределенность. Мы говорили на прошлой лекции: выдержать неопределенность возможно, если в том месте, где есть задержка, нам доступно определенное чувство. Какое переживание делает ожидание возможным? Надежда. Если мы можем ожидать с надеждой, мы можем ждать. Если неопределенность чревата только катастрофой, мы будем действовать, чтобы устранить или предотвратить эту катастрофу. Если никак — значит, катастрофа.

Ожидание с надеждой — это психический продукт, не то, с чем мы родились. У него очень глубокий корень в нашей психической жизни. Надежда — это представление, репрезентация: в нашем сознании, внутреннем мире, внутреннем взоре она как-то представлена. Мы не только распознаем чувства, но и имеем образы на этот счет. У нас может быть не очень развито осознание себя, но представление о надежде все равно есть.

Это представление является чем-то третьим между мной и внешним миром. С одной стороны, оно не я: я — не надежда. С другой стороны, это и не внешний мир — не бутылка, не стол, не межличностная ситуация. Это нечто третье, буфер между мной и внешним миром.

Мы рождаемся без этой способности, без этого буфера. Каждый раз, когда младенец попадает в ситуацию фрустрации, с которой не способен естественно справиться, кто-то приходит — и что-то меняется, фрустрация устраняется. Если таких повторений достаточно, если объект возвращается вовремя, пока ребенок не успел впасть в отчаяние, формируется первая память: спасение есть.

Моя любимая подруга Галия Макарова назвала это репрезентацией спасения. Я очень благодарна ей за то, что в наших совместных разговорах частично родилось то, о чем я сейчас говорю. Репрезентация спасения — это память, образ того, что, если мне плохо, кто-то придет. Там пока даже нет конкретного «кого-то»: просто есть опыт, что состояние изменится.

Если я запоминаю, что, когда мне плохо, мое состояние все-таки может измениться, у меня появляется возможность подождать. Когда мне снова нехорошо и я переживаю фрустрацию, у меня уже есть опыт того, что потом состояние изменится. В этой точке и рождается то, что называется психическим: начинается деятельность по преобразованию моего состояния из одного в другое.

Если есть фрустрация и есть надежда, то рождающаяся психика начинает прилагать усилия, чтобы дождаться спасения. Это усилие порождает первый образ, который называют галлюцинаторным удовлетворением: образ спасения, предвкушение удовлетворения. Если я способен создать такое предвкушение, я могу подождать. Это первое усилие психики, первое усилие, которое делает нас человеком.

Чтобы оно было сделано, необходим и опыт того, что удовлетворение приходит, и фрустрация. Если все поступает само, у меня нет необходимости совершать это психическое усилие. Поэтому, когда мы создаем в терапии фрустрацию, неопределенность, зону беспокойства, у клиента появляется мотивация что-то делать в этих отношениях.

Сначала клиент, конечно, пытается задействовать привычные стратегии воздействия: вызвать у нас своим поведением такие чувства, от которых мы захотим избавиться, или чувства, которые захотим продлить, — восхищение, благодарность. Мы можем, например, испытывать стыд и пытаться успокоить клиента; нам может нравиться быть прекрасными, всемогущими удовлетворителями. И мы снова и снова пытаемся избавить его от напряжения. Ключевое слово здесь — мы пытаемся избавить его от напряжения. Тем самым мы не даем его психике работать.

Символическая функция — это способность мышления выделять абстрактное, переносить структуру одной ситуации в другую. Именно она делает психотерапию возможной. Как я уже говорила, принцип несовершенного действия, наша раненность в самых ранних отношениях, фрустрация ранних потребностей приводят к тому, что эти потребности снова и снова пытаются жить в новых отношениях.

Иерархичность терапевтических отношений — то, что один приходит к другому за тем, чтобы другой что-то с ним делал, — вместе с возможностью символизации делает психотерапию деятельностью. Чем больше терапевт сохраняет нейтральность и разумную неопределенность — я сейчас не говорю о принципе абстиненции, — чем меньше клиент о нас знает, тем больше он о нас фантазирует. А значит, тем больше мы узнаем об устройстве его внутреннего мира, тем больше у нас материала для работы.

Чем терапевт в своей неопределенности отличается от родителя, который был источником фрустраций? Тем, что, когда мы видим, как клиент мечется в поисках спасения, как пытается избавиться от тревоги, мы можем регулировать степень своей открытости и включенности: больше или меньше, в зависимости от того, сколько неопределенности выдерживает его психика.

У нас есть и знание, и чувствительность к тому, сколько психического присутствия необходимо. В отличие от родителя мы можем регулировать объем своего присутствия, вторжения, интроекции, открытости — ровно столько, сколько нужно. С одной стороны, напряжение неопределенности должно сохраняться; с другой — человек не должен вываливаться в ступор ужаса и брошенности или в яростную аннигиляционную агрессию, которая будет разрушать терапевтическую ситуацию.

Вот так психотерапия становится возможной.