О слиянии

Нормально так, слышно меня? Хорошо. Обычно я говорю тихо, поэтому, если вдруг меня будет не слышно, пожалуйста, говорите или двигайтесь ближе. Надеюсь, я буду внимателен к вам.

У нас гештальт-интенсив, и, наверное, стоит немного вспомнить, что такое гештальт-терапия, как она возникла и какие в ней есть важные понятия. Сразу скажу: я готовился вчера, готовился утром, но у меня сейчас нет ясного представления о том, что именно я хочу рассказать и чем закончить. Это и плюс, и минус. Минус — потому что я не знаю, что будет. А плюс — потому что это интересно, хотя, конечно, повышает тревогу.

Гештальт-терапия — это терапия контакта. Контакт — центральное понятие. В книге Перлза «Эго, голод и агрессия», на которую вчера ссылался Измет, сказано, что контакт — это первичная реальность. Всё происходит на границе контакта: не просто в контакте, а на границе контакта человека и среды.

Гештальт-терапия возникла как переосмысление, ревизия психоанализа, как, в принципе, и почти все остальные виды психотерапии, кроме, наверное, системного семейного подхода, который строится немного на других основаниях. Психоанализ предлагает модель психического: объясняет, как устроен человек, как устроена психика и почему с человеком что-то происходит, ищет причинно-следственные связи.

Гештальт-подход устроен немного иначе. Мы, гештальт-терапевты, не так сильно заинтересованы в том, чтобы понять причину того или иного поведения. Мы скорее сосредоточены на вопросах: что человек делает и как он это делает? Как он организует свой опыт прямо здесь и сейчас? И важный момент: изменения, которые могут произойти с человеком, происходят здесь и сейчас — в условиях терапии, в условиях сессии.

Тогда вернёмся к контакту. Что такое контакт для вас? Взаимодействие? Встреча? Процесс? Диалог? Всё это звучит довольно сложно и неопределённо. Я бы определил контакт как встречу с чем-то иным, с чем-то, что не является мной, — с не-я.

Конечно, мы все люди, у нас есть прошлый опыт, свои знания и способы восприятия. Невозможно встретиться с чем-то абсолютно новым, полностью отказавшись от прошлого опыта. Перлз говорил, что к этому стоит стремиться: проживать всё как абсолютную новизну. Но полностью это невозможно.

Мне важно, чтобы в лекции была не только теория. Я попробую обращаться к личному опыту — своему, вашему — и к каким-то клиентским историям. Если говорить о теории контакта, то мы помним стадии контакта: приконтакт, контактирование, фулл-контакт, или полный контакт, и постконтакт. Помните эту кривую контакта, где удав съел слона?

На этой же схеме появляются так называемые гештальтические «ругательства» — механизмы прерывания контакта: слияние, интроекция, проекция, ретрофлексия первого и второго типов. Сейчас их иногда разделяют и второй тип называют профлексией, но я как представитель старой школы остаюсь при термине «ретрофлексия».

Контакт трудно выразить словами. Мы можем назвать его встречей, взаимодействием, процессом, но всё равно остаётся ощущение, что мы скорее знаем его из опыта, чем можем точно вербализовать.

Если описывать слияние, то оно могло бы выглядеть так: мы все здесь примерно думаем об одном и том же, нет отдельности — есть общее «мы». Мы с вами на одной волне: волне Гештальта, Интенсива, общих интересов. В этом и состоит слияние.

Когда я называю механизмы прерывания контакта «ругательствами», может показаться, что слияние — это обязательно плохо: обнаружил его — и надо срочно выходить, иначе с тобой что-то не так. На мой взгляд, это не так. Слияние важно и необходимо, в том числе в отношениях. Механизм прерывания контакта возникает тогда, когда человек застревает в каком-то способе: входит в слияние и не может из него выйти.

Например, я мог бы решить, что вы все меня понимаете, и поэтому могу говорить сумбурно или просто молчать — а вы всё равно поймёте, что я хотел сказать. Но это не так. Слияние формируется вокруг отсутствия границ и поиска общего, сходства. В слиянии нет различий, и оно даёт ощущение безопасности.

Если говорить об отношениях, то появление общего «мы» позволяет сформировать безопасность. Самый первый опыт слияния в человеческой жизни — или, по крайней мере, тот опыт, который должен быть, хотя он есть не у всех, — это диада матери и младенца. Невозможно представить младенца одного, без матери: он не выживет. Или выживет, но вопрос в том, что мы будем иметь дальше.

Во взрослых отношениях происходит нечто похожее: есть слияние, появляется общее «мы», и это создаёт безопасность. Но в какой-то момент обнаруживается, что другой — отдельный, другой, не такой, со своими привычками.

Обычно встреча с этой отдельностью вызывает разные переживания: разочарование, гнев, обиду, непонимание, страх. В основном, как я слышу, это переживания негативного толка. Никто почему-то не радуется: «Какой ты прекрасный, ты отличаешься». Хотя и такое, конечно, бывает.

Радость может возникать, если в другом обнаруживается идеализированная часть себя, которую ты в себе не различаешь. Другой оказывается очень творческим, оригинальным, мистическим — и хочется быть к нему ближе. Можно почувствовать в себе что-то, что раньше никогда не переживалось как своё.

Есть и более инстинктивное объяснение: замечать отличия и настораживаться по отношению к ним раньше помогало выживать. Чужака нужно было устранить, иначе он устранит тебя; зверя нужно было заметить. Поэтому отличие от привычного может прежде всего вызывать не радость, а тревогу и настороженность.

Слияние в контакте помогает избегать каких-то переживаний: тревоги, самого контакта, осознавания себя и собственных желаний. Это могут быть страх, возбуждение, смущение, стыд — самые разные чувства. Важный момент: слияние помогает не переживать себя отдельным.

Слияние возникает в тот момент, когда появляется какая-то потребность, что-то начинает происходить, но ещё неясно, что именно. Чаще это переживается как тревога: не возбуждение, а что-то смутное, неопределённое. Требуются усилия, чтобы понять, чего я хочу, что мне нужно, что происходит и что предлагает среда. Нужно как-то соотнести себя и своё состояние с тем, что есть вокруг.

И здесь слияние очень удобно: в нём можно не замечать, что существует что-то другое, а представить, что вы думаете так же, как я. Или решить: раз вокруг сидят люди, значит, я хочу им понравиться. И дальше вести себя исходя из этого, не определяя, кому именно я хочу понравиться и кто здесь вообще есть. Если присмотреться, может оказаться, что нравиться хочется далеко не всем присутствующим. Но если не различать людей, не дифференцировать их, то можно и не замечать, чего на самом деле хочется от каждого.

Следующий механизм прерывания контакта — интроекция. Интроекция — это непереваренный опыт, нечто принятое без собственной проверки. Например: «Мужчины не плачут». У каждого из нас есть набор интроектов, и сам по себе он необходим. Не всё нужно проверять самому. Если тебя научили не совать пальцы в кипяток или в розетку, можно, конечно, проверить, но делать этого не обязательно. Иначе мы бы просто не выжили.

Но некоторые интроекты мешают. Например, увидел привлекательную женщину — и надо срочно начинать ей нравиться, соблазнять, флиртовать. Неважно, какая это женщина, неважно, хочешь ли ты именно этого: появилась женщина в поле зрения — значит, надо вести себя по-особому. И это тоже про отсутствие дифференциации. Действительно ли мне сейчас это нужно? Хочу ли я понравиться именно ей? Не факт.

В таком случае человек не замечает ни себя, ни другого. И в слиянии тоже можно ждать, что другой даст тебе интроект, скажет, что сейчас нужно делать. Это ещё один способ не замечать, что происходит, и не иметь дела с собственными желаниями.

Начинающие терапевты часто очень боятся слияния с клиентом. Но, с одной стороны, слияние необходимо. Это этап развития человека: постепенно он выделяется, отделяется от слияния. Сначала мать становится той фигурой, которая как-то обозначает и возвращает ребёнку то, что с ним происходит, распознаёт его состояние.

У многих из вас есть дети — большие или маленькие. Ребёнок плачет, но ещё не может сказать, что с ним. И родитель пытается распознать: он голоден, устал, ему нужно поменять подгузник или сделать что-то ещё. Сам ребёнок пока не может понять и назвать своё состояние.

Так же и терапевт в какой-то момент распознаёт клиента, то, что с ним происходит, и возвращает это ему, контейнирует. Это важно, потому что клиент не всегда понимает, что с ним происходит, не всегда может это сказать и назвать — особенно если это неопытный клиент, хотя и опытный тоже. Поэтому опыт того, что тебя узнают в твоих переживаниях, крайне важен: терапевт может понять, назвать и вернуть тебе то, что с тобой происходит.

Для меня большое достижение, связанное с терапией и обучением гештальту, состоит в понимании: что бы ты себе ни напридумывал, будет по-другому. И это может быть ресурсом. Что бы ты ни ждал, всё равно возникает что-то ещё.

Даже если вспомнить, как набирался и развивался этот интенсив: ждёшь одного, получается другое. Ждёшь, например, что будет две группы терапевтов и одна группа клиентов, а получается наоборот. И приходится всё время подстраиваться, иметь дело с новизной, замечать её.

Можно продолжать злиться на то, что хотел или планировал одно, а выходит совсем другое. А можно принимать это, замечать и находить в этом что-то хорошее. Потому что плохого, в принципе, ничего не произошло — просто получилось не то, чего ты ожидал.

Важно опираться на опыт, что неопределённость сама по себе может быть опорой, одним из факторов, который стоит учитывать. Что бы ты ни запланировал и ни напридумывал, неопределённость никуда не денется. Можно пытаться всячески избегать её вместе с тревогой и всем остальным, а можно учитывать и даже опираться на то, что будет так, как будет, и ситуация всё равно станет развиваться по-своему: ситуация встречи, терапии, контакта, этой лекции.

На вопрос о том, что значит опираться на неопределённость, я бы ответил так: для меня это прежде всего вопрос доверия — ситуации и себе. И вопрос того, насколько я могу переносить собственную тревогу. Потому что в тревоге хочется схватиться за кого-то, прицепиться: «Что мне делать?» Клиент тревожится, ему непонятно, что происходит, куда мы движемся, про что группа, про что лекция, — и он просит: «Скажите мне, что делать».

По сути, это младенческое движение. Так младенец пытается справиться с тревогой и ужасом: прижаться к матери, схватиться за неё и не чувствовать тревоги. Так же может действовать и клиент. В этом смысле вопрос связан с собственной дифференциацией: насколько я осознаю свою отдельность и готов быть отдельным.

Терапевт, мама, папа, лектор или кто-то ещё могут что-то сказать, но не всё можно сделать за счёт другого. В жизни нет полного предвидения — разве что в расписании швейцарских поездов.

Я сознательно не стал двигаться дальше по циклу, по крайней мере в сторону проекций или ретрофлексии: это оставлю для следующей лекции. Пока мы остаёмся в рамках тревоги и способов справляться с ней — через слияние или через запрос на интроект: «Скажите мне, что делать и как жить». Скажут — это всё равно может вызвать злость. Не скажут — тоже вызовет злость.

При этом полезно дать клиенту опыт слияния. Если его не будет, возникнет много разных проекций на терапевта, с которыми потом придётся долго иметь дело. В самом слиянии нет ничего страшного, если не оставаться в нём постоянно. Это один из механизмов: сначала ты как будто схватился, а потом начинаешь осматриваться.

Вопрос в том, что делает терапевт. Иногда он использует метафору, иногда описывает происходящее так, что клиент понимает: его узнали, его переживание увидели. Клиент чувствует отклик. Это можно назвать эмпатией.

Слияние может быть временным — как возможность немного напитаться. Иначе мы всё время будем иметь дело только с различиями: ты не такой, мы не похожи, ты другой, никакая общность невозможна, у нас всё разное. Это хорошо, когда люди уже достаточно опытные и способны находиться в различии. Но сначала должна быть и возможность узнавания.

Важно не перейти в другой полюс — совсем перестать планировать, потому что планы всё равно не совпадут с реальностью. Планирование действительно может быть попыткой избежать или уменьшить тревогу, но отказ от него может привести к хаосу. Идеальный человек, который всё воспринимает как новое и не опирается на прежний опыт, — невозможен. Куда денешь прошлый опыт? Он вообще-то нужен.

Если всё воспринимать как в первый раз, это уже может быть психотическая история: тревога слишком зашкаливает. Или мания. Нужен баланс старого опыта, нового знания и новизны. Возбуждение всё равно связано с чем-то новым: не зря люди ездят в путешествия, встречают новых людей, ищут новые впечатления. Это возбуждает.

А отсутствие этого иногда называют старостью.