Беседа

Во всех странах — в Америке, Европе, Западной и Восточной Европе, Финляндии, Германии — примерно 80% гештальттерапевтов составляют женщины и 20% мужчины. Мужчин, которые хотят стать гештальттерапевтами, не так много. При этом среди основателей было трое мужчин и одна женщина — совершенно другое соотношение. Это одна из теорий, к которой мы еще вернемся.

О Майкле известно, что он признанный эксперт в гештальттерапии с 40-летним опытом, лично знал и работал с основателями, написал книги, статьи и эссе. Но за пределами его жизни в гештальттерапии известно немного, кроме того, что он пишет стихи. Поэтому интересно, каким был его путь до прихода в профессию.

До гештальттерапии у меня было много коротких карьер. Первое образование в университете — математика и физика. Я не очень хотел иметь дело с человеческими эмоциями: моя семья была очень трагическим местом для жизни, и к четырнадцати годам мне этого хватило. В то же время примерно с этого возраста и до окончания колледжа я зарабатывал на жизнь, играя джаз на пианино. Так что средство для выражения у меня все-таки было. Но профессией я выбрал математику: чистая архитектура и структура, никаких эмоций.

Потом я влюбился в прекрасную итальянскую девушку. Она разбила мне сердце, как, видимо, и полагается прекрасным итальянским девушкам. Тогда я написал первое стихотворение и подумал: «Это довольно хорошее стихотворение». Оно заинтересовало меня больше, чем сама итальянская девушка, и на этом математика для меня почти закончилась. Я решил стать поэтом и перешел от кристальной чистоты математики прямо в середину человеческих эмоций.

Здесь возникает важная для меня мысль, которая ведет к гештальттерапии. Даже самый трагический, самый мучительный опыт может быть преобразован во что-то сильное, красивое и художественное. Для меня сначала таким преобразованием был джаз, затем поэзия. Лаура Перлз говорила почти то же самое в своей статье: гештальттерапия подобна искусству. То, что угрожает дезинтеграцией Personality, через искусство может быть преобразовано в нечто красивое — в новую форму, новую интеграцию, приносящую удовлетворение, наполненность и элегантность. Психология и психотерапия, по ее словам, должны действовать подобным образом: не создавать произведения искусства, а делать искусством повседневную жизнь человека.

Десять лет я преподавал литературу и поэтическое письмо в двух крупных университетах. Затем близкий друг, психолог, который проходил обучение у Фрица Перлза, сказал мне: «Ты должен пережить встречу с этим человеком». Он привел меня на воркшоп к Фрицу, и это стало еще одним переживанием обращения: сначала от математики к поэзии, а затем от поэзии и литературы — к гештальттерапии. Я оставил литературу, начал получать степень PhD по психологии и социологии, продолжил учиться у Фрица, а затем занялся частной практикой.

Позднее я стал одним из основателей Бостонского гештальт-института и обучал людей в конце 1970-х и в 1980-е годы. В это время я познакомился с Лаурой Перлз, которая приезжала в наш институт в Бостоне как приглашенный преподаватель. Я довольно хорошо знал Пола Гудмана, но не в связи с гештальттерапией: во время студенческого движения против войны во Вьетнаме и за гражданские права мы вместе писали для социалистического журнала. Он тоже был поэтом, поэтому мы много говорили о поэзии, но почему-то никогда не говорили о гештальттерапии. Самым важным моим учителем был Изадор Фром: семь лет я проходил у него обучение и супервизию, а затем мы стали близкими друзьями и оставались ими до его смерти.

Фриц Перлз был очень агрессивным человеком. Его работа на «горячем стуле» строилась на конфронтации. Он не был особенно эмпатичным или мягким: его идея состояла в том, что если подтолкнуть человека к эмоциональному кризису, но создать безопасное поле, в котором тот сможет ухватиться за возможность выразить себя, человек может выйти на пик своего функционирования.

До того как стать психиатром, Фриц обучался театральной режиссуре и очень любил театр. Однажды я видел его выступление: он был совершенно захвачен, полон энтузиазма. Поэтому в «горячем стуле» и «пустом стуле» он в каком-то смысле продолжал быть театральным режиссером. Его стиль можно назвать агрессивным, театральным и драматическим. Мне это кажется очень захватывающим, но это не моя Personality. Я немного пытался работать так, но не мог бы быть гештальттерапевтом в стиле Фрица Перлза.

После смерти Фрица я хотел продолжать учиться у него, но вместо этого около полутора лет обучался у Ирвина Полстера. И это важное послание для всех: у Полстера я понял, что можно быть мягким и эмпатичным и при этом оставаться гештальттерапевтом. Это оказалось ближе моему пути. Важно иметь опыт работы с разными тренерами и брать у каждого то, что может стать частью собственного стиля. Есть базовая теория и принципы, но есть и личный стиль. Его нужно найти — так же, как поэт находит свой способ выражения или художник свой способ рисовать. Для меня соединение Фрица Перлза и Ирвина Полстера оказалось очень важным.

Затем я познакомился с Лаурой, Полом Гудманом и Изадором Фромом. Все трое были в большей степени интеллектуально и художественно ориентированы, чем Фриц. Изадор был философом, а не психологом. Лаура до психологии изучала танец и музыку. Пол Гудман был человеком литературы, писал романы и стихи. Важно понимать, что гештальттерапия вышла из искусства, театра и литературы: это помогает увидеть, насколько она отличается от других видов психотерапии.

От Изадора Фрома я взял очень многое. В нем словно сочетались Фриц Перлз и Ирвин Полстер. Изадор мог быть достаточно агрессивным, но умел уравновешивать это эмпатией. Тогда его прямота не переживалась как конфронтация или как раздраженное «давайте уже перейдем к делу». Мне было полезно научиться быть немного более агрессивным. Сейчас я могу быть агрессивным, когда это необходимо, но в большей степени я все-таки на стороне эмпатии.

Фриц Перлз был в определенном смысле антиинтеллектуален: он говорил, что нужно оставить разум и обратиться к чувствам. Но Изадор получил философское образование и очень ценил интеллектуальную жизнь. Это тоже было важно для меня. Как и некоторые другие, например Жан-Мари Робин, я стремлюсь поддерживать живыми философское и интеллектуальное измерения — и в обучении, и в терапии. Некоторые воспринимают гештальттерапию прежде всего как работу с энергией и телом, и это действительно важно. Но, по-моему, нельзя жертвовать ни одной человеческой способностью.

Психотерапия очень часто сосредоточена на человеческих слабостях, недостатках и страдании. Я же ищу человеческую силу, таланты и умения и спрашиваю: как человек ими пользуется? Почему иногда он использует их, чтобы потерять себя, а не почувствовать себя и обрести силу? Почему он применяет свои способности в одной области жизни, но не в другой? Например, может использовать их в работе, но не в отношениях. Тогда я занимаюсь своего рода импортом-экспортом: пытаюсь понять, как перенести то, что уже работает в одной области, в другую.

Фриц Перлз, Лаура Перлз и их дети уехали из Германии из-за прихода Гитлера, перебрались в Южную Африку, но им не понравился апартеид, и в итоге приехали в Нью-Йорк. Там Лаура вместе с коллегами создала институт, членом которого я являюсь. Фриц же уехал в Калифорнию и стал чем-то вроде старого хиппи: интересовался буддизмом, принимал немного ЛСД, был со многими женщинами. Он больше не жил с Лаурой, хотя они и не развелись.

Фриц был очень macho, а Лаура — добрым и мягким человеком. Но ни одна из этих позиций сама по себе не является идеальной — ни для мужчины, ни для женщины. У Фрица было слишком много «я», «я», «я», а у Лауры — слишком много «мы». Мне кажется, Лаура слишком долго оставалась в тени Фрица, который был большим гуру и заслонял ее. Она была скромной, спокойной, очень щедрой, но могла быть и очень твердой, очень ясной. Она напоминала мне мою бабушку по материнской линии, которая была из Польши. Лаура была из Германии, хотя и не так далеко от Польши.

Я думаю, Лаура была большей теоретической силой в гештальттерапии, чем Фриц, и более сильным мыслителем. Но ее имя не стало таким знаменитым, как имя Фрица. В конце 1960-х — начале 1970-х в таких местах, как Беркли в Калифорнии, где я учился, висели большие плакаты: океан, стоящий человек и напечатанная «гештальт-молитва» — «Я не живу в этом мире, чтобы соответствовать твоим ожиданиям». Это была эпоха детей цветов, хиппи, нового студенчества и революции, вокруг которой мы объединялись с Полом Гудманом.

В этой молитве было все о «я» и почти ничего об отношениях. Это важная сторона, но лишь половина истории человеческого сосуществования. Другой половиной была Лаура, однако знаменитостью она так и не стала. Во многом это связано с положением мужчин и женщин в тот период. Лаура написала главу для первой книги «Эго, голод и агрессия», но книга вышла только под именем Фрица, без упоминания Лауры. Это было неправильно и несправедливо.

Женское движение, которое также началось в Америке, в Беркли, Калифорния, было одним из важнейших социальных движений нашего времени. Мне было бы интересно узнать, что Фриц сказал бы о нем, если бы не умер в 1970-е. Думаю, оно причинило бы ему некоторое неудобство, но кто знает — может быть, он и изменился бы. Лаура нуждается в гораздо большей поддержке, признании ее дара и ее вклада в гештальттерапию. Это не только Фриц Перлз, не только Пол Гудман и не только Изадор Фром — это также Лаура Перлз.

Между Фрицем и Полом Гудманом после публикации их книги произошел большой разрыв. Большую часть книги написал Пол Гудман, основываясь на заметках и записях Фрица. В ней уже начиналось описание поля — того, что тогда называли полем «организм—среда». Там присутствовала идея, что происходящее между организмом и средой возникает в точке встречи: между человеком и его миром, между человеком и другими людьми. Каждый влияет на то, что происходит в этой встрече, и именно так происходит рост.

Это была очень радикальная идея. Другие психотерапевтические направления тогда в основном рассматривали либо внутренние процессы — внутреннее либидо, которое каким-то образом проявляется вовне, — либо объектные отношения, либо поведение и обусловливание. В книге Фрица и Гудмана радикально звучала идея важности встречи. Сейчас эта часть гештальттерапии хорошо разработана, но тогда она только начиналась.

Когда Фриц покинул Нью-Йорк и разорвал отношения с Гудманом, он отказался от этой книги и, насколько я знаю, больше никогда о ней не говорил. Он изменил свое направление и больше занялся идеями внутреннего развития Self. «Горячий стул» — очень индивидуалистический способ терапии; он не столько о встрече в поле возможностей. Мне кажется, отношения не особенно занимали Фрица. Трудно говорить о заботе об отношениях, когда мужчина не живет с женой до конца жизни, вступает в отношения со многими женщинами и оставляет их.

Я действительно считаю Фрица гением и восхищаюсь психотерапией, которую он создал. Но он не создал ее в одиночку: она была создана вместе с Лаурой, Гудманом и Изадором, хотя в большой степени он, конечно, создавал ее и сам. Когда он оказался в Калифорнии, все стало гораздо больше касаться индивидуального. Те, кто остался в Нью-Йорке, — Лаура, Гудман и Фром, — развивали более отношенческое направление. Лаура и Гудман делали это, пожалуй, в большей степени, чем Изадор; Изадор находился где-то посередине между Фрицем и Лаурой с Гудманом.

Во всех странах, где я преподавал, я встречал этот разрыв: люди Фрица и люди Лауры и Гудмана. В любой стране есть как минимум два института, и они всегда воюют друг с другом. Один говорит: «Я знаю гештальтерапию, а ты не знаешь», — а другой отвечает тем же. Обычно это противостояние сильного индивидуалистического и сильного отношенческого стилей. Мой совет — учиться обоим подходам, брать из них то, что касается и выражает вас, что ведёт вас туда, куда вы идёте, и затем создавать собственный путь.

Самое важное в теории гештальттерапии — идея контакта. Как сказано в первых параграфах книги, контакт является первичной психологической реальностью. Он создаётся на границе контакта, где человек встречается со своим миром и где возникает опыт. Это нечто новое, специфичное для гештальттерапии, чего нет ни в одной другой терапии.

Есть ещё три принципа, которые я преподаю и считаю выражением души и сердца гештальттерапии. Первый — осознавание; хотя я предпочитаю называть его вниманием, а не осознаванием. У меня есть для этого существенные основания, о которых я расскажу на воркшопе. Речь идёт об осознавании и внимании в настоящем моменте.

Второй принцип — темпоральность, то есть временность. Большинство психологических подходов, по крайней мере на Западе, рассматривали время скорее как пространство, словно оно существует в пространственной форме. Даже такие понятия, как Суперэго или бессознательное, воспринимаются как нечто расположенное в пространстве. Гештальттерапия переходит к пониманию процессов, которые происходят и изменяются во времени. Это очень важно: мы не любим в пространстве, не скорбим и не грустим в пространстве. Всё это разворачивается во времени. Поэтому темпоральность чрезвычайно важна. Гештальттерапия внесла это понятие в психологию: насколько возможно, она переформулирует существительные в глаголы, обращаясь к тому, что движется, а не просто пребывает в стабильном состоянии.

Третий принцип — гештальттерапия больше ориентирована на искусство, чем на науку. Это эстетическая терапия: её интересует, как возникают переживания, как они обретают форму, как передаются в общении и выражаются. Каузальность, научные отношения причины и следствия интересуют её значительно меньше. Эти принципы противоречат тому, что традиционно утверждалось в психиатрии и психологии. Сегодня всё больше развивается нейронаука, исследование мозга; это важно и ценно, но само по себе не является гештальттерапией.

То, от чего я хотел бы отказаться, — это битва между армией «я» и армией «мы». Я хотел бы, чтобы они перестали быть похожими на израильтян и палестинцев, сербов и хорватов. Можно продолжать этот ряд. Хотелось бы, чтобы они нашли способ говорить друг с другом и интегрироваться. Эта борьба — пустая трата огромного количества энергии и серьёзный ущерб репутации гештальттерапии. Из-за этого она оказывается на периферии, её изучают меньше, чем могли бы, и в университетах ей уделяют меньше внимания, чем другим направлениям — например, психоанализу или нейронауке.

Уже много лет я работаю над тем, в чём, как мне кажется, нуждается гештальттерапия: над собственной феноменологической теорией человеческого развития и феноменологическим описанием психопатологии. Именно этому я буду обучать в ближайшие дни.

Существует мнение, что в гештальттерапии нет хорошей диагностики. Часть моей нынешней работы как раз состоит в том, чтобы дать гештальттерапии хорошую диагностику. Были достаточные причины, по которым она поначалу отказывалась от чёткой диагностики: диагноз может восприниматься как оскорбление человека. «Ты параноик», «ты обсессивно-компульсивный» — такой способ диагностики нивелирует человека и сводит его к ярлыку. Хорошо было от этого избавиться: это не слишком отличается от того, чтобы назвать человека идиотом или дураком.

С другой стороны, хорошая диагностика, в моём понимании, — это метафоры, позволяющие яснее и глубже видеть происходящее. Поскольку мои корни — в поэзии и литературе, я воспринимаю их как последовательности аккордов, которые джазовый исполнитель разучивает для импровизации. Они помогают понимать. Впрочем, всё в жизни может быть использовано как во благо, так и во вред. Не стоит отбрасывать нечто только потому, что оно может быть плохо использовано. Давайте использовать диагностику для хороших целей.

Когда я преподаю и обучаю людей, я беру что-то из психоаналитической диагностики или DSM, потому что это хорошо знакомо людям, но трансформирую это в феноменологическую диагностику. Я использую эти категории не для того, чтобы определять причины состояния человека, во всяком случае не в первую очередь, и не просто для описания его поведения или событий его жизни. Мой интерес состоит в том, чтобы как можно внимательнее, в совместной работе, смотреть, каким образом человек создаёт свой опыт в данный момент.

Именно этот момент мы имеем в самой сессии, именно он нам доступен. Опыт не просто дан — он создаётся. Он создаётся в определённой форме, потому что опыта вне формы не существует: иначе был бы просто хаос. Важно рассматривать в терапевтической сессии то, что происходит: как человек создаёт свой опыт, как он влияет на меня и как мой ответ влияет на него. Это мы называем перспективой поля. Она не индивидуалистична: это совместное предприятие, связанное с контактом.

Меня беспокоит, что гештальттерапия мало касалась вопроса власти. Говорят, что в терапевтической сессии терапевт и клиент находятся в равных позициях. Хорошо, но структурно и эмоционально терапевт находится в позиции власти — как родитель, религиозный деятель, профессор или врач. Если мы говорим о совместном создании чего-то, мы должны говорить и о власти. В моей первой книге «Интимный терроризм» я пишу о любви и власти. Нет любви без власти, хотя, конечно, бывает власть без любви. И нет терапии без власти. Нужно сделать совершенно ясным и явным, что именно власть делает в терапии. Это часть того, о чём я пишу в своей нынешней книге.

С точки зрения некоторых психотерапевтов, в обществе происходит своего рода эволюция психопатологии: каждому историческому периоду свойственно преобладание определённого психологического страдания. Джанни Франчисетти в своей книге о панических атаках пишет, что в 1960-е было больше психозов, затем на первый план вышли нарциссические расстройства, а сейчас чаще встречаются панические атаки и пограничные переживания. На семинаре он говорил, что к 2020 году депрессии займут одно из ведущих мест среди психологических страданий. Сообщество психотерапевтов каждый раз сталкивается с определённым вызовом. Что можно сказать об эффективности гештальттерапии в решении этих современных задач?

Если вернуться к концу XIX века, существовал очень типичный вид психопатологии, который распознал Фрейд и его круг. Типичного пациента фрейдовской эпохи, конца XIX — начала XX века, называли истеричным. Обычно это была женщина. Почему именно истеричные женщины были типичными пациентками Фрейда? Потому что они жили в обществе, официально пронизанном сексуальным подавлением. В этом и состояло великое открытие психоанализа: если в терапевтической сессии открывался вопрос сексуального желания и сексуальных чувств, если люди могли говорить об этом прямо, истерические симптомы исчезали.

Иными словами, истерические симптомы — обмороки, хроническая рвота, паралич конечностей, иногда так называемая истерическая слепота, то есть выраженные соматические симптомы без органической причины, — были языком вытесненной сексуальности. Вытесненная сексуальная энергия проявлялась всеми этими способами. Когда люди получили возможность открыто говорить о сексе, язык вытесненного исчез. В современной психотерапии мы редко встречаем такую патологию. И тем, что она практически исчезла, мы обязаны психоанализу.

В этом смысле я думаю, что Джанни прав: существуют характерные патологии, представляющие общество и культуру своего времени. В период с конца 1960-х до 1980-х, когда так много внимания уделялось Self, в культуре нарциссизма нарциссизм стал доминирующей темой. Однако великий британский поэт Уистен Хью Оден назвал несколько более ранний период, от окончания Второй мировой войны до 1960-х, эпохой тревоги. Это была эпоха тревоги, потому что люди были глубоко травмированы Второй мировой войной.

Затем, в 1960-е, наступило время экономического благополучия, больших войн больше не было, хотя в разных местах разгорались конфликты: во Вьетнаме, бывшей Югославии, Ливане, Израиле и Палестине. Это был своего рода период нарциссизма. Потом кто-то решил, что все мужчины — нарциссы, а все женщины — пограничные. Женщинам вообще постоянно достаётся в психопатологии. Многие считают меня мужчиной-феминистом, и в этом есть доля правды. Я думаю, такое разделение несправедливо: есть женщины-нарциссы и мужчины с пограничной организацией, просто их описывают по-разному.

Следующую эпоху, конец 1980-х и 1990-е, я бы назвал эпохой депрессии. Все были подавлены и разочарованы. Мне кажется, когда люди сильно разочаровывались, они начинали считать себя клинически депрессивными. На обложках двух крупнейших американских новостных журналов того времени была большая жёлто-зелёная капсула «Прозак» — первый антидепрессант, первый СИОЗС. Эта капсула стала новым героем и символом широко распространённой социальной патологии.

С Джанни я немного расхожусь в оценке панических атак. Отчасти он прав: панических атак действительно много, и для этого есть веские причины. Мы сталкиваемся с огромными угрозами. Речь не только о том, начнут ли Соединённые Штаты и Северная Корея сбрасывать ядерные бомбы друг на друга и на остальную цивилизацию, какой мы её знаем. Есть и более серьёзная угроза — изменение климата, или глобальное потепление, которое может начать стирать с лица земли прибрежные города, такие как Нью-Йорк. Если это продолжится, человечество в конечном счёте может пойти путём динозавров. Так что паниковать есть из-за чего.

Но мне кажется, что нынешний момент — из-за терроризма, страха перед иммигрантами, страха перед всем, что отличается от нас, из-за утраты национализма и его возвращения, — это эпоха паранойи. Доминирующая психология нашего времени — паранойя. Панические атаки могут быть её частью. Но другая сторона паранойи, которую мы хорошо знаем, — мегаломания. Восхождение демагогов, таких как Трамп в моей стране, происходит сейчас во многих странах: в Италии, Франции, Испании. Есть и такие лидеры, как Путин. Это другая сторона паранойи — восхождение мегаломании. Людям необходимо обладать полным контролем, и это характерно для параноидного состояния. Поэтому я называю наше время эрой паранойи.

Гештальттерапия очень богата инструментами, чтобы отвечать на современные вызовы, — если вы, как терапевт, открыты к этому. В своей работе я пишу: если вы можете научить параноика флиртовать, он может освободиться от паранойи. Мне нравится обучать людей флирту. Это очень красивое искусство, если делать его правильно. Оно связано с контактом, с обменом между людьми — давать и брать.

Параноик чувствует, что не может двигать свой опыт, боится что-либо начинать. Ему кажется, что необходимо полностью контролировать себя, как в случае мегаломании. Как помочь человеку с паранойей двигать собственный опыт, не принимая на себя обязательства всё контролировать? Его страх — отдаться на милость другого человека: быть униженным, получить отказ, подвергнуться нападению. Он всегда ощущает себя в позиции реагирования.

Флирт можно назвать искусством заражения. Вы делаете маленький шаг — как будто пробуете воду в бассейне кончиками пальцев. Если вода слишком холодная или горячая, вы можете выйти. Во флирте можно сделать звук громче, если ответ позитивный, и прикрутить его, если ответ негативный. Например, если я приближаюсь к женщине, даю понять, что считаю её потенциально сексуально привлекательной, но не получаю отклика, я могу спокойно переключить внимание на другой объект. Никто особенно не смущается, никто не теряет лица, и в этом нет отвержения.

Это форма относительно безопасной игры. Всегда можно двинуться навстречу, отойти, уйти в сторону, сменить объект. И если есть что-то, что стоит восстановить у взрослых, так это способность играть. Снова научиться играть со спонтанностью и невинностью детей — для меня одна из великих целей психотерапии. Нам нужно снова стать относительно невинными, потому что невозможно присутствовать в настоящем моменте, если вы не относительно невинны. Все неврозы включают в себя утрату невинности.

Практически никто не любит неудач. Один из способов неправильного использования власти в терапии — стремление избежать неудачи. Очень многие пациенты оставляют вас с ощущением беспомощности. Вопрос в том, что вы делаете, когда чувствуете себя беспомощным. Если вам необходимо быть сильным человеком, вы не можете позволить себе эту беспомощность: нужно поддерживать образ силы, власти и контроля.

Честное и аутентичное действие, когда другой человек вызывает в вас беспомощность и чувство неудачи, — позволить себе быть уязвимым. Я так и делаю, потому что я уязвим. Иногда просто случается неудача: вы не можете заставить это работать. И не только в терапии — в любых отношениях, включая брак, важно понимать, когда терапия, любовь или брак исчерпали свой потенциал для роста, и иметь мужество уйти. Это касается и завершения терапии, и окончания брака. Нелегко и распознать, что ресурсы исчерпаны, и найти в себе мужество уйти.

Да, терапия сегодня становится более смешанным понятием, и гештальттерапия взаимодействует с другими направлениями. В своих истоках она многое взяла из самых разных течений мысли. Очень многое пришло из психоанализа, из экзистенциальной философии, а позднее — из феноменологии. Фриц Перлз многое взял из психодрамы. Сильное влияние оказали Вильгельм Райх и работа с телом, Карен Хорни и её идея о том, что при невротическом функционировании человек стремится получать поддержку извне, из среды. Все эти вещи сошлись вместе.

Всегда ценно не становиться фундаменталистом, обновляться и получать новую энергию из разных источников. Но при этом не стоит утрачивать свою идентичность — как дисциплины и, в ещё большей степени, как человека. Если вы берёте что-то из другой психотерапии или другой дисциплины, важно внимательно проверить, насколько это совпадает с принципами контакта, настоящего момента, внимания, темпоральности и эстетических шагов, насколько это их поддерживает. Если поддерживает — можно исследовать шире. Но это не так просто: без достаточной уверенности и опоры невозможно по-настоящему любить всю широту возможностей. Если вы чувствуете себя уверенно, тогда можете открываться очень широко.

В фундаментальном смысле можно сказать, что гештальттерапия заменила различение сознательного и бессознательного различением фигуры и фона. Фигура — это то, что вы осознаёте, на что обращаете внимание, что создаёте. В этом смысле она аналогична сознанию. Фон — то, чего мы не осознаём, не воспринимаем, что находится вне осознанности. Его можно считать сходным с бессознательным.

Одно из ключевых движений в гештальттерапии — помочь человеку перейти от фиксированной, укоренившейся фигуры, полной симптомов и боли, — иначе зачем он пришёл бы к вам? — к фону и найти там энергию и возможности. Осознав их, человек может обрести больше силы. То, что осознаётся из фона, становится новой фигурой. В этом есть нечто похожее на переход из бессознательного в сознательное.

Мне нравится говорить об этом так: то, что Фрейд и психоанализ называли бессознательным, подобно сценарию. Это тайный, скрытый сценарий, который каждый из нас несёт в себе. Он формируется в детстве, и это хороший сценарий в том смысле, что мы хорошо умеем подбирать актёров на роли и быть хорошими режиссёрами собственного представления. Мы видим это в выборе интимных партнёров: люди делают их подобием своего отца или матери либо их противоположностью. Затем, часто не осознавая этого, они создают эту драму — повторение детства с вариациями. Задача гештальттерапии — освободить человека от повторения, чтобы он мог воспринимать новый момент как действительно новый.

Меня вдохновляет всё это: фильмы, музыка, книги. Но должен признаться, что чтение психологии уже не вдохновляет меня так, как раньше. Я предпочитаю читать философов — например, Гуссерля, Хайдеггера и многих других. Предпочитаю романы. Мне кажется, из романов я узнаю больше о чувствах, жизни людей и их повседневности, чем из психологии. Психологические книги для меня слишком абстрактны, и даже большая часть того, что написано по гештальттерапии, кажется мне скучной. Я много читаю поэзии, слушаю музыку, собираю произведения искусства. И, конечно, кино — кто же не любит кино?

Приготовление пищи — очень творческое занятие. Сейчас у меня второй брак, и моя жена совсем не любит готовить, поэтому, если нужно готовить, готовлю я. Это полная противоположность моему первому браку. Мне это очень расслабляет. Мне нравится думать, как сочетать ингредиенты: потушить это, испечь то, всё соединить — и вдруг получается хорошо, вкусно. Это большое свершение. Это так же увлекательно, как на уроке химии в школьной лаборатории смешивать разные компоненты.

Но настоящее сердце того, что я называю своим мужским феминизмом, мне потребовалось много лет наблюдать и принять. Раньше я был довольно типичным мужчиной-нарциссом, но теперь убеждён и твёрдо верю: мужчина, при всём его Self и стремлении к индивидуализму, более зависим, чем женщина. Я много работаю с парами и много писал об этом. Я наблюдаю это снова и снова на протяжении многих лет.

Когда мужчина уходит из семьи, как правило, где-то в стороне его уже ждёт женщина. Мужчины не любят оставаться одни, особенно не любят быть без мамы. Поэтому мужчины, у которых было много женщин, часто обеспечивают себе запасную маму, которая будет ждать, если другая их бросит. Когда женщины уходят из семьи, то в большинстве случаев — не всегда, но чаще всего — им просто всё надоело: «Я ухожу, мне достаточно». Им не обязательно иметь другого мужчину, они просто готовы уйти. Для меня это признак независимости. Так я вижу эту историю.

К сожалению, наше время подошло к концу. Спасибо за развёрнутые и интересные вопросы. Я чувствую ещё больше интереса, чем до начала нашей встречи. Спасибо аудитории за то, что вы пришли, поддержали и вместе создали эту атмосферу. Спасибо за ваши вопросы: они многое во мне пробудили.