Ощущения в гештальт-терапии

Ну что, у нас сегодня завершающий день первой трёхмерки, третья лекция. Мне настойчиво поступают сообщения читать попроще. Я рад, что это сообщение дошло, но делать этого не собираюсь.

Есть лекции, в которых всё несколько раз разжёвывают и оставляют слушателям только процесс глотания. Мне гораздо интереснее создать ситуацию вопроса, из которой вы будете искать свой ответ. Пока вы это делаете, вы получите гораздо больше и гораздо больше создадите себя, чем если получите от меня готовый ответ. Поэтому я скорее фиксирую какие-то моменты, обозначаю их. И сегодня таких моментов будет больше.

Мне интереснее находиться в ситуации, где нет упрощений. Упрощение сложных вопросов — это скорее ответ на тревогу по поводу сложности. Психотерапия — весьма сложное, объёмное и ещё не до конца теоретически обоснованное занятие. Один человек сам по себе сложный, второй человек тоже сложный, а когда они встречаются вдвоём — вообще беда. Простыми способами объяснять это, мне кажется, совершенно неверно.

Поэтому важно создавать такое понимание, которое не будет заканчиваться. Психотерапия — как физика: в начале прошлого века возникла одна теория, потом она уточнялась, а сейчас происходит дальнейшее усложнение. Раз и навсегда всё объяснить не получится. Нет смысла создавать простые схемы; есть смысл создавать модели, которые достаточно хорошо отражают реальность.

Вернёмся к гештальтерапии, особенно к телесной. Вчера я остановился на том, что есть соматический резонанс, и он работает в обе стороны: терапевт резонирует с клиентом, клиент — с терапевтом. Это можно осознавать и использовать.

Следующая мысль: в силу внимания к телесным процессам может обнаруживаться рассогласование между вербальным сообщением и телесным поведением — и у клиента, и у терапевта. По тексту одно, а по поведению другое. Когда это происходит, это важное событие в терапии.

Чаще всего рассогласование видно между смысловым сообщением и интонацией. Это достаточно стандартный случай: тема должна быть эмоционально заряжена, а интонационного подтверждения нет. Тогда возникает вопрос: что, собственно, происходит? Куда девается энергия, которая должна была бы сопровождать эту тему? Её нет. И с этим контрастом вполне нормально работать.

Если рассогласование происходит со стороны терапевта, последствия могут быть серьёзными. Лет двенадцать-пятнадцать назад в Петербурге я делал мастерскую на эту тему. Мы тайно попросили терапевтов давать клиентам рассогласованные сообщения. Сначала у них это не получалось, а потом один терапевт увлёкся и начал делать это очень хорошо. Он говорил что-то вроде: «Ой, как мне нравится с тобой говорить, я всё ближе и ближе к себе», — но невербально сообщал нечто совсем другое.

Была очень интересная динамика клиента. Он откликнулся на смысловое сообщение, немного загорелся, а потом вдруг стих. У него возник когнитивный диссонанс, но он не смог осознать, откуда тот взялся. Сессия просто обрушилась. Терапевт понял, что что-то не так, пытался вернуть терапию, но она уже не происходила: было непонятно, в какой зоне разрушилась связь. Диссонанс возник и остался в тени.

Поэтому, если вы как терапевт начинаете жестикулировать или как-то особенно присутствовать, частью сознания пытайтесь понимать, как вы это делаете. Это внимание к себе. И клиент тоже может наблюдать, как терапевт с ним согласуется.

В терапии можно работать с темой, с которой приходит клиент: разворачивать, что, как, почему, зачем, откуда и в чём смысл. А можно работать с состоянием, из которого клиент думает, анализирует и находится в этой теме. Это не одно и то же.

Например, если клиент приходит в онемевшем, замороженном состоянии, то неизвестно, насколько хорошо сразу уходить в тему. Возможно, сперва нужно, чтобы он разморозился и пришёл в себя, чтобы появились ресурсы, из которых он сможет дальше двигаться. Иногда продвинуться в теме не получается не потому, что не хватает понимания, аналитических функций или чего-то ещё, а потому, что не хватает внутренних ресурсов. Чувствительность выключена настолько, что двигаться некуда.

Ум онеметь не может: он может только думать, что он онемел. А онемение — мышечное состояние. Поэтому лучше создать ресурсное состояние, находиться в настоящем, опираться на него, а уже из этого состояния работать с темой. А можно и не начинать работать с темой. Бывает, достаточно создать ресурсное состояние — и клиент сам вполне хорошо разбирается с тем, что происходит.

Тогда он смотрит на ситуацию уже не из подавленного, онемевшего, почти умершего состояния, а ресурсно. У него появляется другое восприятие, другое мышление, другое отношение к теме. Возможно, терапевт после этого уже не нужен: клиент вполне может переработать всё сам.

Следующая особенность телесной гештальтерапии в том, что, поскольку в ней непрерывно обнаруживается тело, в какой-то момент тело перестаёт быть просто «оно»: оно становится либо «он», либо «она». Обычно это сильно озадачивает, потому что вместе с этим обнаруживаются сексуальность, генитальность и ещё что-то. Может даже появиться сексуальное возбуждение — и тогда хочется замереть. Или не хочется, надо смотреть.

Во-первых, в теле существует не только сексуальное возбуждение. Есть возбуждение голода, жажды и многое другое. Но голод и жажда часто быстрее изолируются, а с сексуальностью это устроено не так просто.

Часто клиент приходит затем, чтобы сориентироваться и верно распознать происходящее. Возможно, эта ориентировка будет для него фрустрирующей. Но фрустрация в терапии гораздо лучше фрустрации там, снаружи, потому что здесь её можно обсудить и понять: где он не так сориентировался, что не так понял. Поэтому фрустрация часто бывает полезна.

Конфронтация тоже необходима. Она позволяет терапевту встретиться с силой клиента, а клиенту — с силой терапевта. Конечно, мимимишность замечательна, и толстый слой шоколада со всех сторон тоже прекрасен, но это не единственный способ общаться.

Если вы конфронтируете с терапевтом или с клиентом, немного наивно думать, что не будет конфронтации в ответ. Когда вы включаетесь в конфронтацию, там естественно присутствует агрессия, и она вполне может быть обоюдной. Другое дело, что её всегда можно остановить и обсудить, что происходит. Таковы наши правила. Но ожидать, что терапевт будет мил, нежен и ласков, если вы на него наезжаете, по меньшей мере опрометчиво.

Если вы начинаете включаться в телесную работу, не забывайте восстанавливаться. Она требует немного больше сил и больше времени на восстановление, потому что фигура становится более объёмной, более резонансной. И терапевту, и клиенту нужно больше времени, чтобы восстановить себя. Не потому, что вы повредились, а потому, что потратили много сил, чтобы что-то поймать, осознать и интегрировать. Нужно есть, пить, гулять, заниматься сексом.

Телесная гештальтерапия не является панацеей. Первое ограничение — ситуации, в которых в терапии много созависимых отношений. Я надеюсь, что терапевт не очень строит созависимые отношения, но его в них включают. Это не осуждение клиента, а понимание того, что в таких отношениях телесная работа, скорее всего, будет выглядеть как спасательство и не окажется полезной.

В созависимых отношениях Ego достаточно слабое. Его сперва хорошо бы укрепить, а уже потом включаться в телесную работу. Например, с выздоравливающими наркоманами телесная работа вполне хорошо идёт при сроке реабилитации около трёх лет и больше. От года до трёх лет часто внутри ещё много боли, и Ego пока не готово. Когда человек устойчиво выздоравливает, с ним можно работать очень неплохо.

Не стоит работать телесно, если терапевт не в ресурсе. Если он чувствует, что с ним что-то не то: отравился, болит голова, мало ли что, — и у него нет ресурсов включаться в телесную работу, не нужно этого делать. Вполне можно работать эмоционально и когнитивно. Можно прямо сказать клиенту: «Я сейчас не в таком ресурсе, чтобы хорошо работать». Это естественно и позволяет клиенту не додумывать, что происходит. Терапевт — обычный живой человек, с ним тоже что-то бывает.

Ещё один случай — когда клиент сильно не в ресурсе. Если начать привлекать его внимание к телесным процессам, при высокой чувствительности к боли её может стать слишком много. Например, отношения с терапевтом ещё не выстроены. Тогда лучше сначала создать надёжные отношения, затем какие-то ресурсные отношения и уже потом переходить к телесной работе.

Следующий нюанс — когда воображение клиента или терапевта подменяет чувствительность. Вместо ощущений и фокусировки на ощущениях начинаются представления об ощущениях: «Я представляю...» Сначала человек прислушивается, начинает ощущать, а потом вдруг видит картинку и уходит в неё.

Сначала было ощущение, какое-то прикосновение, а потом разговор вроде бы продолжается, но фигура уже не существует здесь, не создаётся из телесности. Она создаётся из того, что клиент видит, из воображения. Скорость при этом совершенно другая: фигура создаётся со скоростью мысли, а не со скоростью ощущения. Это разные скорости.

У меня был случай, когда не удалось вернуть человека к ощущению: воображение уже стало хорошей защитой. Вроде бы клиент привлекает внимание, но идёт по картинке, которую сам создаёт. Тогда мне не хватило навыков, чтобы с этим обойтись. Это один из случаев неудачной терапии, к которому я периодически возвращаюсь и думаю, что можно было бы сделать.

В работе с парой я привлекаю внимание к телесности скорее тогда, когда вижу, что партнёры неверно расшифровывают друг друга и совсем не ловят телесные знаки. Например, один уже отодвинулся и развернулся, а другой продолжает в том же ключе. Невербальное сообщение было явным, но не было считано и отражено.

Или изменилась интонация, а в ответ идёт реакция именно на интонацию, не на смысл. Тогда партнёры начинают цеплять друг друга интонациями, а договориться пытаются на уровне смыслов. В работе с парой для меня важнее пространство, которое они создают вместе, чем индивидуальные процессы. Здесь возникает специфический резонанс — на уровне согласованности.

Я скорее смотрю, как они строят диалог, как сидят, пересаживаются. Один пошевелился — партнёр как-то отразил это движение или нет? Один прикоснулся — другой хоть как-нибудь отозвался или нет? Для меня это скорее маркер, чем мишень. Если диалога нет, я могу спросить об этом, но специально настраивать партнёров друг на друга таким образом я не пытаюсь. Может быть, и зря.

Теперь перейдём к ощущениям — к такому базовому пространству. Ощущения приходят от кожи, мышц, органов, костей. Есть идея, что можно почувствовать кровь, хотя кровь — жидкий орган, и это довольно сомнительное утверждение: в сосудах есть рецепторы, а в самой крови — нет. Тем не менее люди иногда говорят именно о том, что будто бы живут в крови.

Изучение и прослеживание себя — динамический квест с постоянно меняющимся антуражем. Начинаешь что-то исследовать, идёшь в какую-то область, а пока её изучаешь, она уже меняется. Только начал — и вдруг всё сдвинулось. Это одновременно захватывающее, пугающее и трогательное занятие.

Фигура ощущения не всегда анатомически достоверна. Ещё Фред отмечал, что ощущения, о которых рассказывают клиенты, часто не совпадают с анатомией. Но это способ организовать себя и свою чувствительность в данный момент: например, перчаточная чувствительность или какое-то другое странное обнаружение себя. Иногда оно анатомически подтверждается, иногда нет.

Если заниматься телесной психотерапией, полезно хотя бы приблизительно знать, что где находится в теле: где лёгкие, сердце, селезёнка, печень, желчный пузырь, какого они примерно размера и как располагаются. Лёгкие — не шарики, а скорее такая парная рамочная структура. Достаточно простого представления о теле. И мышц не нужно знать все шестьсот: для спокойной работы достаточно пятидесяти-шестидесяти. За день можно примерно понять, что и где находится.

Но не стоит удивляться, если клиент описывает себя совершенно не так, как предполагает анатомия. Например, он чувствует колющее, режущее, распирающее ощущение под лопаткой, и этому нет никаких анатомических подтверждений. Ну и ладно: ощущение всё равно есть. Такова его внутренняя карта себя.

Важно поддерживать идею, что ощущения нужно распознавать такими, какие они есть, не пытаясь немедленно с ними что-то сделать и не опережая их. Нужно прислушиваться, всматриваться, поощущаться. Большинство ощущений легко описывается через тактильность. Как только мы переходим к визуальным сигналам, мы чаще начинаем представлять. Внутренняя рецепция напрямую связана с кожей, поэтому тактильные ощущения легко связываются с внутренними переживаниями.

Если клиент говорит: «У меня кол под лопаткой» или «Пустота в груди», — это пока метафора, тот способ, которым он может заметить и описать своё состояние. Дальше нужно расспрашивать: «Когда ты чувствуешь кол под лопаткой, как именно ты его ощущаешь?» И человек начинает описывать подробнее.

Когда возникает боль, первое, что мы чувствуем, — саму боль. Но боль — это сигнализация. Она сообщает, что здесь что-то не так. Важно уметь отделять боль от того, что за ней происходит. Боль не просто болит, она удерживает наше внимание в определённом месте, чтобы мы не думали ни о чём другом. Она указывает: здесь какой-то способ организации себя дал сбой, что-то происходит не так, как нужно.

Поэтому полезный навык — не только пытаться избавиться от боли, а почувствовать, что происходит за ней. Боль часто пугает, хочется сразу отвлечься, переключиться, понадеяться, что всё само пройдёт и рассосётся. Чаще всего так и бывает. Но иногда не отпускает, и тогда важно различать: вот боль, а вот ощущения, которые за ней стоят, и уметь идти глубже.

Есть также отношения к ощущениям: страх, стыд и что-то ещё. Важно различать сами ощущения, эмоции по поводу ощущений и отношение к ним. Для этого нужен достаточно богатый язык описания ощущений.

Можно выделить три блока. Первый — тактильные феномены, как будто я что-то трогаю: тепло, холод, мягкость, жёсткость, влажность, сухость, шершавость, колючесть, гладкость, упругость, податливость. Лёгкость и тяжесть тоже вполне можно распознавать как ощущения. Ещё бывают густота, вязкость, липкость.

Если человек говорит: «Там кол», можно спросить, какой этот кол. Он может быть слегка шероховатым, занозистым, колючим, твёрдым, тёплым. Его можно описывать по размеру, глубине, расположению. За счёт таких характеристик можно локализовать ощущение: где его граница, как оно заканчивается, что внутри него. Иногда снаружи оно ощущается как твёрдое, а внутри оказывается мягким и нежным.

С цветом нужно осторожнее. Если начать спрашивать о цвете, часто создаётся образ. Но если образ уже есть, через него можно потом вернуться к ощущению. Например: «Когда ты чувствуешь этот прекрасный коричневый кол с лакированной поверхностью под левой лопаткой, как ты его ощущаешь? Насколько тебе от него больно?» Иногда после цветового уточнения действительно проявляются дополнительные ощущения.

Второй блок — процессы и внутренние действия: колет, режет, щиплет, распирает. Здесь важен акцент: не просто «со мной это происходит», а «я сейчас так себя организовал, что со мной это происходит». Это моё действие с собой. Сильные, сфокусированные телесные переживания часто воспринимаются так, будто их делает с человеком кто-то другой. И когда терапевт возвращает вопрос: «Как ты сейчас организовал это себе, в ответ на что?», — появляется возможность что-то менять. Это не означает: «Ты мазохист» или что-то подобное. Речь только о том, что сейчас человек так себя организует, возможно бессознательно.

Пока я отношусь к происходящему как к внешнему воздействию и ощущаю себя объектом, мне трудно вернуть себе энергию и признать, что я участвую в этом процессе. Поэтому важно следить за формулировками. Не просто «колется, режется», а, возможно, «я себя режу в этом месте».

Иногда ощущение оказывается анатомически неожиданным: например, в левом подреберье будто бы сформировался привратник желудка, хотя привратник расположен справа. Это может удивлять, но само ощущение от этого не становится менее реальным. То же касается диафрагмы и других телесных образований.

Третий блок — телесные состояния. Одни из наиболее часто встречающихся — пустота и онемение. Это разные вещи. Дыра — это уже более злобная пустота. Онемение означает, что чувствительность ещё предполагается: я чувствую, что как будто должен был бы что-то здесь ощущать, но уже не получаю этой чувствительности. Например, когда затекла рука: двигать ею можно, но чувствовать её странно.

Пустота — это скорее нежелание чувствовать. Я настолько хорошо выключил чувствительность, что считаю: там вообще ничего нет. Работать с пустотой стоит начинать с её границы: где она начинается, какова её поверхность, как она заканчивается.

Иногда в пустоту эффективнее заходить через образ. Бывает, клиент настолько хорошо вытеснил всё, что может присвоить ощущения внутри пустоты только через образ. Например, пустота размером со всю грудную клетку. Спрашиваешь: «Как ты её ощущаешь?» — «Там гладкая поверхность». «Какого цвета?» — «Белого». Появился белый цвет, затем возникает пространство: «Я там сижу одинокий». Тогда можно спросить, есть ли там пол, на чём он сидит. «Да, пол твёрдый». И дальше: где эта твёрдость, как она ощущается, на границе пустоты или внутри неё? Так пустота постепенно начинает заполняться.

Через образ может проявиться невыносимая тяжесть. Сначала это просто что-то твёрдое, потом оно разрастается в тяжёлый пол. И оказывается, что это очень большая тяжесть, в которой совсем не хочется признаваться.

С онемением обычно работать немного легче. Можно продолжать спрашивать: «А что ты всё-таки чувствуешь?» Если напрямую не получается, можно пойти в сторону запрета на чувствование: «Что там такого, что чувствовать нельзя?» Иногда прямой вопрос работает, иногда нет. Человек может сначала отвечать быстро, обрывочно, уходить от ответа. Но если задержаться рядом с этим местом, могут появиться слёзы: потому что то, что находится, например, в руке, очень не хотелось чувствовать, и это горько, больно.

Если расспрашивать о телесном переживании, реакции могут быть самыми разными и непредсказуемыми. Этому не нужно удивляться.

Телесное состояние может одновременно объединять тактильные ощущения и процессы, а может запускать их. Например, общая тяжесть сначала переживается как «всё плохо, везде плохо», а если сфокусироваться, оказывается, что тяжесть есть здесь, здесь и здесь. Тогда появляется конкретное ощущение. К телесным состояниям можно отнести лёгкость, наполненность, ватность, податливость, натянутость.

Чужеродность, онемение и пустота — близкие, рядоположные феномены. Чужеродность — это когда я чувствую, что во мне есть что-то чужое, но не могу почувствовать это точнее. При онемении я не могу почувствовать, что чувствую. При пустоте я вообще отказался от чувствования. Перед этим иногда возникает ощущение застоя, отёчности, застойности.

А в конце терапии могут появляться энергичность, бодрость, радость. Хотя радость — уже эмоция. Открытость и закрытость тоже иногда называют состояниями; вероятно, это пограничные переживания, одновременно телесные и эмоциональные. Бывают ещё «тараканы в голове» и «бабочки в животе», чаще всего не одновременно. Хотя чёрная дыра уже наполнена чернотой — значит, это уже настоящая дыра.

Если вернуться к присвоению клиентом своего переживания: кол не просто сам где-то родился, его важно вернуть человеку как способ его собственной организации. Можно прямо спросить: «Как ты думаешь, откуда там взялся кол?» Если человек магически ориентирован, он может ответить: «Это кто-то из соседей сделал». Тогда возникает сомнение, туда ли вообще мы идём, и нужно смотреть, что происходит в контакте.

Можно спросить: «Кому бы ты хотел воткнуть кол?» Вполне возможно, что за этим стоит агрессия, которую человек не распознал или не выразил. Но если я уже получаю режущее действие на позднем этапе, когда фокусирую клиента на феноменологическом исследовании, стоит подумать, не пропустил ли я какое-то действие раньше, не заметил ли метафлексию или особенности удерживания энергии внутри.

Если я что-то режу, возможно, я хочу кого-то привязать или на что-то повлиять. Но часто, когда это уже в теле, речь идёт не столько о метафлексии, сколько об энергии, которая не получила выхода. В теле человек может слишком удерживать, контейнировать или блокировать энергию. Это последствия контакта, но не обязательно метафлексия. Такую границу я бы проводил.

Почему руки здесь особенные? Потому что рука связана с манипуляцией и действием. Я не думаю: «Сейчас напрягу бицепс, пронаторы, разогну ладонь и потяну руку к брови, чтобы почесаться». Нет: зачесалось — почесал. Действие рукой происходит почти без размышления.

Ноги тоже связаны с движением, силой и мощью, но поскольку мы гораздо больше сидим, чем действуем, в ногах часто больше застойности и опорности. Даже сидя мы постоянно что-то делаем руками: ковыряемся в носу, трогаем что-нибудь, манипулируем предметами. Кроме того, здесь больше иннервации.

Если меня спрашивают про ощущения, а у меня есть только понимание и модель, это ещё не ощущение. Но если я прислушиваюсь, могу заметить: мне становится теплее, появляется опора, становится лучше. Тогда появляются ощущения. И бабочки где-то уже тоже появляются.