Конструирование эмоциональных феноменов в гештальт-терапии

Добрый вечер. Я Татьяна Лапшина, и сегодня я поговорю с вами про эмоции. Почему именно сейчас? Мне кажется, это вообще хороший вопрос про эмоции: почему сейчас они становятся заметны? Если достаточно много фокусироваться на телесных ощущениях, переживаниях, в терапии и так далее, то в какой-то момент начинают появляться эмоции особого качества: будто бы чуть более интенсивные и насыщенные, чем обычно или чем мы привыкли считать обычным.

Обычно мы думаем об эмоциях как о простой последовательности: на меня что-то подействовало — и я в ответ что-то сделал. Например, вышел в лес, встретил медведя, увидел его, испугался, в мозге что-то активировалось, в кровь что-то выделилось — и я побежал. Или сначала побежал, а потом испугался: тут возможны разные варианты схемы. Есть стимулы, или триггеры, для определённых эмоций; можно описать, что должно произойти, чтобы я разозлился, испугался, обрадовался, влюбился. И понятно, как выглядит реакция: как я злюсь, пугаюсь, влюбляюсь. Это очень удобная и связная идея.

Но у неё есть ограничения. Во-первых, тогда пришлось бы предположить, что эмоции работают совсем не так, как вся остальная психика. Если бы восприятие отражало картинку только такой, какая она есть в настоящий момент, мы были бы довольно печальными существами: натыкались бы на предметы, пока не подошли вплотную, и совершенно не могли бы играть, например, в бадминтон. Психика не просто отражает то, что есть прямо сейчас. Поэтому схема «я что-то увидел, проанализировал и начал реагировать» вряд ли точно описывает происходящее.

Во-вторых, у этой идеи довольно печальные последствия для жизни и терапии. Если существуют стимулы, на которые мы неизбежно и определённым образом реагируем, то остаётся либо учить нас реагировать на новые триггеры старыми реакциями, либо переучивать набор реакций на прежние триггеры. Можно ещё получать катарсис: испугался — подрожал изо всех сил или воспроизвёл действие, которое должен был совершить. Но, по сути, получается, что мы можем только развивать и перенастраивать эти реакции. А может быть, всё устроено не так?

То, что современная наука знает о мозге и о том, как он создаёт то, что мы называем психикой, показывает довольно незавидное положение мозга. Он находится внутри черепной коробки, хорошо защищён и изолирован от мира. Это важно: ценные органы вырастают один раз в жизни, и их нужно беречь от повреждений. При этом мозг сам себя не чувствует: у него нет нервных окончаний, чтобы почувствовать самого себя, хотя его состояния могут меняться и его работа от этого тоже меняется.

Мозг получает огромное количество информации от всех чувствительностей. Очень условно её можно разделить на два потока: то, что мы узнаём о внешнем мире благодаря зрению, слуху, запаху, вкусу, и то, что происходит внутри организма. Деление условно, во-первых, потому, что для мозга и то и другое внешнее — оно не про него самого. Во-вторых, оба потока поступают одновременно. Это мы в терапии можем сначала обратить внимание на себя, потом на мир и обратно, а мозг постоянно засыпан всей этой информацией.

Что такое эмоция в таком случае? Мозгу нужно собрать диагностику того, что происходит внутри, чтобы корректировать процессы; понять что-то о внешнем мире; и желательно предсказать на некоторый момент вперёд, куда всё будет меняться. Тогда он сможет заранее перестроить внутренние процессы под то, что мы будем делать, чтобы менять среду. Задача очень сложная. Мозг постоянно пытается связывать то, что происходит внутри, с тем, что происходит снаружи, при том что поток информации огромен.

Эту идею я заимствовала из книги Лизы Фельдман-Барретт «Как рождаются эмоции». Она приводит пример из своей аспирантской молодости. Однажды молодой человек позвал её на свидание. Он не был ни особенно привлекательным, ни отвратительным; ей не то чтобы очень хотелось идти, но вечер был свободный, и она согласилась. Они пришли в кафе, разговаривали, ели, и она стала замечать, что молодой человек прямо на глазах хорошеет. Он казался всё более замечательным и привлекательным; она начала думать, как могла не разглядеть такого мальчика и не он ли это на всю её жизнь, раз так её зажигает.

Это могла бы быть история большой любви, но был подвох. Вернувшись домой, она заболела: её тошнило, поднялась температура. Когда в следующий раз она увидела этого мальчика, никаких особенных чувств уже не было. Что произошло? Что было правдой — влюблённость или грипп? Грипп выглядит довольно похоже: краснеют щёки, потеют руки, бьётся сердце, в животе возникает какое-то смутное переживание. Что же было настоящим? По сути, ни то ни другое не было «настоящим» в таком простом смысле. Мозг пытался разобраться.

Когда он анализировал сигналы о внутреннем состоянии организма в контексте свидания с молодым человеком, он конструировал чувство, или идею, влюблённости. Затем прикидывал, как должна строиться ситуация: если это влюблённость, значит, молодой человек нравится. Этот прогноз развивался, проверялся, а сигналы продолжали его подтверждать — и она практически влюблялась. Дома ситуация изменилась: симптомы усилились, стало понятно, что это уже нечто другое, и возникло другое объяснение — болезнь, а не эмоциональное состояние. Эмоция возникает в определённом контексте как способ категоризовать происходящее.

Когда мы начинаем делить что-то на категории, мы используем язык. Люди — социальные животные, и это одновременно касается языка и эмоций. Мы часто занимаемся совместной деятельностью, а мозг конструирует эмоцию, чтобы начать что-то делать. Нам бывает важно синхронизировать своё состояние в группе, поэтому мы очень хорошо умеем этими состояниями обмениваться. Можно делать это через наблюдение. Если вы смотрите на улыбающегося человека, у вас есть собственный прошлый опыт улыбок, и вы можете категоризовать его состояние как радостное. Вы и сами начинаете улыбаться, считываете это и в какой-то степени присоединяетесь к радости.

Второй способ передавать и разделять эмоции — говорить. И здесь возникает большой вопрос о словах. Когда кто-то говорит: «Я злюсь», кажется, что я точно знаю, что это означает. Конечно, я знаю общее словарное значение слова «злость». Но эмоциональная коммуникация устроена так, что, когда я слышу это слово, я в некоторой степени начинаю конструировать собственную злость, накладываю её на состояние другого и думаю, что он переживает примерно то же, что и я.

В интернете ходят смешные списки слов, которых нет в русском языке. В разных языках есть слова для очень разных состояний. Например, сейчас популярна книга про хюгге, датский секрет счастья. Но у нас нет собственного опыта хюгге, чтобы, услышав это слово, сконструировать это состояние для себя. Когда мы читаем, что для хюгге нужны свечки, пледик, какао и так далее, хюгге всё равно не получается. Чтобы понять, что это такое и научиться категоризовать его для себя, нам нужно увидеть датчанина в хюгге, который скажет: «Я в хюгге». Мы посмотрим на него, что-то почувствуем — и тогда у нас появится своё хюгге.

Между нами и другими людьми происходит ровно то же самое, и в терапии — тоже. Терапевт и клиент каким-то образом конструируют эмоции и создают свой язык для обмена эмоциональными состояниями. Здесь важно вернуться к фону: если я поверил, что злость другого такая же, как моя, я попал. Скорее всего, это не так. Скорее всего, он конструирует свою злость для чего-то уникального в ситуации рядом со мной. Об этом полезно не забывать.

Категоризация происходит не только словами. Она может проявляться в очень неожиданных вещах: в образах, фантазиях, воспоминаниях, внезапно возникающих идеях. Долгое время учёные думали, что в мозге есть отдельные зоны для мышления, восприятия, памяти и так далее. Похоже, что это не совсем так. Есть один мозг, который конструирует самые разные психические феномены. Всё это создаётся здесь и сейчас для того, чтобы как-то разрулить ситуацию, чтобы мне в ней было лучше.

Конечно, мозг конструирует эмоции для решения задач — это довольно биологическая штука. Но мы ещё и испытываем эмоции по отношению к эмоциям: как-то относимся к своим состояниям, можем любить одни и не любить другие. Обычно мы любим состояния, которые были нам зачем-то полезны. Например, если они хорошо поддерживались обществом.

Самый простой пример — интроекты, когда какие-то эмоции запрещают, а другие, наоборот, одобряют. Говорят, например: хорошо, когда девочка нежная. Тогда девочке оказывается выгоднее конструировать нежность: родители ей рады, ей от этого хорошо. А какие-то не нежные эмоции конструировать не стоит — это «нехорошо для девочки». Это простой случай: можно найти послание, понять его, поспорить с ним и как-то с ним обойтись. Но часто бывает иначе: просто не принято вызывать какие-то эмоции. Тогда мы теряем возможность обращаться с этим опытом и конструировать его для себя.

Долгое время учёные искали универсальные эмоции, одинаковые для всех. Какие-то совсем простые вещи действительно могут повторяться, но более сложные состояния у всех разные. Не получается обнаружить для них универсальные, специально созданные части мозга. Культура тоже задаёт рамку того, как мне категоризовать происходящее со мной.

Например, в нашей культуре очень поддерживаются эмоции, связанные с астеничным, сильно возбуждённым состоянием. Выпить энергетик, чтобы пойти на вечеринку, — это как намёк, что приходить туда неэнергичным нельзя. И тогда в тот момент, когда я успокаиваюсь, мне, как ни странно, уже становится неспокойно и не по себе. Я должен постоянно конструировать интенсивные эмоции и переживания, которые поднимают мою энергию.

Я, например, точно знаю за собой такую вещь: если я поработала, сильно устала, но долг зовёт и нужно сделать что-то ещё, у меня есть два хороших способа. Я могу как следует разозлиться на что-то — и тогда буду злобно делать свою работу, зато энергично и эффективно. Либо могу чем-то очень сильно заинтересоваться: найти в интернете что-нибудь, что меня включит, создать для себя много стимулов и сконструировать более энергичное состояние. Тогда я выполню работу и буду соответствовать ожиданиям начальника, а ещё хуже — своим собственным, чтобы не быть размазнёй, которая не справляется с задачей.

Основная идея этой теории состоит в том, что эмоции не всегда то, чем кажутся. Кажется, что я реагирую на что-то, и тогда мы увлекаемся вопросом: «Почему ты так реагируешь?» Причины, конечно, можно найти, но это редко что-то продвигает. Эмоции создаются для чего-то. Каждый раз, когда я создаю своё состояние, я делаю это не только для того, чтобы хорошо выполнить работу. Я также организую общество вокруг себя: получаю контакты того качества, которого хочу, и стараюсь не получить контакты того качества, которого не хочу. Поэтому, когда появляется эмоция, хороший вопрос — зачем она сейчас здесь появилась?

Если спрашивать, как человек может это обнаружить, то, во-первых, можно действительно спросить: «Зачем?» Ответ, правда, не всегда приходит. Во-вторых, можно обратить внимание человека на то, как предъявление эмоции меняет происходящее вокруг. Например, я показываю, что заинтересована в ответе на вопрос. Как тогда реагируют другие, что меняется вокруг? Это похоже на адаптацию, но слово «адаптация» звучит так, будто со мной что-то делают, а я в ответ что-то делаю с собой. Здесь немного другая идея.

Эмоциональный выброс сам по себе обычно не длится бесконечно, это скорее 10–30 минут. Другое дело, если я после того, как ситуация уже изменилась, продолжаю специально думать: какой это был нехороший человек, как он наступил мне на ногу. Тогда я могу длить своё состояние. Но это не обречённость: я сам его продолжаю, сам продолжаю об этом думать — опять же, вероятно, зачем-то.

Иногда спрашивают: не приведёт ли такой способ обращения с эмоциями к состоянию, где эмоций вообще не будет? Будто, если мы замечаем эмоцию, то разлучаемся с ней. Нет. Если я замечаю, то я не просто обнаруживаю нечто готовое, а участвую в создании своего состояния.

Например, я могу идти по тёмной, слабо освещённой улице, увидеть тень и начать конструировать страх. Зачем? Чтобы подготовиться: вдруг там маньяк. Но потом я выйду на свет и увижу, что это довольно милый человек, — и перестану создавать этот страх. Эмоции возникают и исчезают постепенно, по мере того как мы решаем жизненные задачи. Проблема появляется тогда, когда создаваемое мной состояние не позволяет решить задачу в мою пользу: не позволяет сблизиться с людьми, хотя я хочу сблизиться; не позволяет выступить на сцене; не позволяет проявить свою активность в мире.

Мозг для терапевта — интересный орган, потому что почувствовать его мы не можем, а замечаем только косвенные последствия его работы. Есть распространённая идея, что за эмоции отвечает архаичная часть мозга, так называемая лимбическая система, а сознание и большие полушария подключаются позже и не успевают перехватить управление. Но в последнее время от этой идеи постепенно отказываются. В создании эмоций участвует весь мозг целиком. Какие-то части могут быть более активны и легче обнаруживаться, в том числе в лимбической системе, но эмоциональное состояние создаётся всей системой.

Представление о последовательности — сначала включилась лимбическая система, а потом префронтальная кора начала что-то делать — слишком упрощённое. Всё работает одновременно и вместе создаёт эмоциональное состояние. За противопоставлением «лимбической системы» и сознания часто стоит идея примитивизации эмоций. На самом деле эмоции — очень сложные психические продукты, создаваемые для того, чтобы я мог находиться в данной ситуации, с учётом гормонов, обратной связи и всего остального.

Что касается соотношения эмоций и потребностей, часто говорят, что эмоция — это отражение потребности. Я бы сказала иначе. Потребность в повседневном смысле — приблизиться к человеку, выпить кофе, поесть — это одна история. Но есть и нужды организма: распределение веществ, поступление кислорода, питательных веществ и так далее. Эмоции в конечном счёте связаны с анализом того, насколько хорошо всё это распределяется и могу ли я сделать это лучше.

Поэтому эмоции косвенно связаны с потребностями, которые мы переживаем как желания. Если в организме по какой-то причине возникает нехватка окситоцина, я могу переживать это как желание обниматься, а эмоционально чувствовать нежность. Но я не узнаю непосредственно про окситоцин: я не чувствую, что выделяется у меня в синапсах. Эмоция — один из способов отразить скрытую кухню организма.

В той же степени, в какой вы считаете себя автором собственных мыслей, вы создаёте и собственные эмоции. Разницы между этими процессами практически нет. Насколько вы создаёте свой мыслительный процесс, насколько можете думать или не думать о белой обезьяне, настолько же можете бояться своего стыда или не бояться. Это процессы, которые вы создаёте, чтобы находиться в определённом состоянии в определённой ситуации.

За этим стоит важная идея: не относиться к эмоции как к чему-то, что обрекает меня на определённое поведение. Не так, что я испугался — и теперь обязательно иду вперёд в страхе либо складываю лапки. Или что-то произошло, я погрузился в печаль — и теперь стал её заложником, деваться мне некуда. Исходя из этой идеи, я создала печаль и продолжаю её создавать — каким-то образом, для чего-то, ориентируясь в среде и осознавая себя именно так.

Я категоризирую ситуацию, определяю её и конструирую свой ответ, своё состояние. Это первый, самый простой уровень. Дальше я могу создавать эмоции по отношению к своему состоянию и к собственному отношению к ситуации. Например, боюсь ли я своего стыда, люблю ли свой страх или не люблю. Это уже следующие уровни, куда мы пока не идём. Сейчас важно изменить само отношение к эмоции: я не её заложник, я её создаю.

При этом речь не о том, что я сижу и решаю: «Пора создать любовь, делать нечего, давай». Эмоция не создаётся таким произвольным приказом. Но если я присваиваю себе, что создаю это состояние, я могу замечать, как именно это происходит. Мышечное напряжение поддерживает эмоциональное состояние, а эмоциональным состоянием я одновременно создаю мышечное напряжение. Получается замкнутый круг. Но, если начать его раскручивать, он может расширяться или, наоборот, сжиматься. Я не обязательно делаю это специально, но могу обнаруживать, как это устроено.

Это не задача немедленно всё исправить и не требование высокого уровня осознанности во всех обстоятельствах. Это развитие. Если я отношусь к эмоции как к некоторому конструкту, который создаю для себя, чтобы мне было лучше, меняются отношение к ней и способ обращения с ней.

Например, я сижу в группе, вижу участника, которому очень хорошо, и вдруг обнаруживаю, что сильно злюсь. Я могу спросить себя: зачем я сейчас конструирую именно злость, что происходит? Дальше ситуация может развиваться по-разному, в зависимости от ответа. Возможно, я замечу, что этот человек не просто радуется: все хотят порадоваться вместе с ним, все переключили на него внимание. Тогда я могу обнаружить, что хочу внимания. А из-за его отсутствия создаю уже другую эмоцию — например, одиночество. И, исходя из этого, могу изменить поведение.

Я сейчас рассказываю это медленно и последовательно, потому что речь устроена последовательно. В реальной сессии процесс может происходить мгновенно, как переливы бензина на воде: всё начинает играть разными красками. Но важно сделать шаг к авторству. Тогда это не просто отреагирование, при котором мне остаётся только сидеть, злиться, сообщать всем, что я злюсь, и смотреть, как ситуация разворачивается. Возможно, при другом понимании появится то, что для меня действительно было важно.

Вопрос «кто создаёт, кто конструирует, кто думает и чувствует?» — это хорошая медитация, в которой можно сидеть бесконечно. В гештальт-терапии нет окончательного ответа на этот вопрос. Те психологические ответы, которые существуют, мне тоже не очень нравятся. Опыт экстремальных ситуаций, опыт острого выживания иногда даёт переживание некоторой конечности себя внутри: я прикасаюсь к себе и ощущаю, что вот здесь я есть, вот в этом месте. Но это трудно объяснить точнее.

В гештальт-терапии Self — это функция, способ взаимодействия с миром, некоторый функционал. А сейчас мы говорим скорее о внутреннем событии, о феномене такого переживания.

Эмоции — это часть самоидентификации: я таким образом себя распознаю и создаю. Я, например, могу хорошо управлять своим возбуждением: фокусировать его то здесь, то здесь — в злости, интересе, обращении к другому. Но могу и залипнуть, зафиксировавшись на какой-то эмоции. Я беру, создаю данную эмоцию, продолжаю её создавать и фиксировать. Так же интенсивно можно зафиксировать себя в печали.

Эмоции помогают ориентироваться: дают быстрые, энергичные ответы на то, что происходит. Но они же могут и мешать ориентировке. Можно увлечься картинкой, включиться в неё — и перестать замечать что-то ещё. Это сложный, совсем не линейный процесс. Когда я придаю ситуации некоторое значение, когда есть какая-то потребность, возникает желание или образ результата: я хочу прийти сюда. Эмоции поддерживают этот процесс, создают его вектор, насыщают и помогают двигаться.

Есть предположение, что 60–90% видимого мира, того, что мы воспринимаем как видимый мир, является результатом нашего прогноза. То есть больше чем наполовину мы создаём окружающий мир. Отсюда следует, что эмоции вполне могут включаться как поддержка прогноза, как поддержка нашей готовности к ситуации.