Хорошие чувства

У нас лекция про хорошее: про добрые чувства и про любовь. На самом деле она психологическая, культурологическая и физиологическая. Я здесь скорее за физиолога, хотя останусь немного в терапевтической роли: видимо, это из нас уже не вытравить. Лекция и для терапевтов на интенсиве, и для клиентов тоже — без этого не обойдёшься.

Начать хочется с простого феномена. Вот я сижу перед вами, волнуюсь. Я понимаю это по своему телу: сердце довольно быстро бьётся, хочется дышать глубже, немного дрожит рука, я потею. Это то, что со мной происходит. А дальше я могу начать как-то относиться к своему состоянию, пытаться его интерпретировать. Могу подумать, что это похоже на страх: во всех учебниках написано, что, когда мы боимся, выделяется адреналин, учащается сердцебиение, меняется дыхание. Тогда я начну думать о своём страхе, вспоминать истории, в которых боялась, в которых вокруг были недружелюбные люди, и искать в ваших глазах недружелюбие. Это один сценарий развития истории.

Но есть и другой сценарий. Я знаю, что сердце бьётся не только от страха, но и от возбуждения, воодушевления, азарта, желания приблизиться, что-то донести до другого, быть понятой. Я могу начать думать о своём азарте, о том, как я с ним обращалась, какие лекции читала и как к ним относились. Могу подумать, что идеальную лекцию всё равно не прочитаю: это мой первый опыт чтения лекции на интенсиве, и непонятно, как всё пойдёт. Но могу вспомнить и другие опыты: как я что-то воодушевлённо рассказывала, меня слушали, радовались, задавали вопросы. Тогда я начну искать в ваших лицах одобрение, улыбки, замечать знакомых людей, которые хорошо ко мне относятся. И эта история будет развиваться совершенно по-другому.

Здесь есть очень тонкий момент. В зависимости от того, как я начну думать о ситуации, у меня будут разные варианты действий. Если я вас боюсь, мне нужно либо бежать, либо нападать, отстаивать себя, готовиться принять удар. Или я могу стать совсем тихой, говорить шёпотом, с придыханием. Все будут сидеть и раздражаться, я буду видеть это раздражение и думать, что происходит какой-то ужас. А могу попробовать превратить возбуждение в движение к вам: говорить громче, искать формулировки для мысли, которую хочу до вас донести, смотреть, слышите ли вы меня, отвлекаетесь ли. И это зависит от моего опыта и от некоторого умения выбирать, на какой опыт я здесь буду опираться.

Пока ты рассказывала, я вспомнила отличный пример из своей жизни. Некоторое время назад мне приходилось много летать: я вела группы и так далее. У меня была страшная аэрофобия. Однажды я даже отменила перелёт и попросила другого тренера поехать вместо меня. Всё это меня так захватывало, что я начала выписывать на бумажке свой страх: как я прислушиваюсь, вглядываюсь в глаза стюардессы — мы падаем или нет, скрывает она от меня что-то или нет, на одном двигателе мы летим или нет. Это был кошмар.

Когда я начала всерьёз думать о том, что со мной происходит, то поняла: оказывается, я испытываю невероятный восторг от перелёта. Параллельно со страхом была невероятная очарованность гражданской авиацией. Я человек, который не ест шоколад, но бесконечно покупает шоколадки Starbrook только потому, что там акварельно нарисованы стюардессы. Боже, это же просто восторг: какие красивые, какие красивые формы. Я вспоминаю фильмы из шестидесятых, где на стойках регистрации стояли стюардессы, курили и оформляли бумажные билетики. И стало понятно, что восторг не так уж скрыт: я телесно переживаю его так, как Таня рассказывала, но считываю исключительно как страх, а не как восхищение. Как только восхищение было понято и принято, страх почти исчез окончательно.

Это важный момент: исходя из того, как я начинаю думать о ситуации, я могу воспринимать эти сигналы по-разному, и это корректирует моё восприятие. Но важно не попасть в другую иллюзию: будто мы полностью ответственны за то, каким воспринимаем мир, и если мир неблагостный, значит, мы что-то делаем не так. На самом деле этот процесс, с одной стороны, очень инстинктивный, биологический — так работает наш мозг. А с другой стороны, он очень сильно зависит от того, как к нам относились раньше.

У нас может не быть опыта, в котором к нам хорошо относились, принимали нас; или этот опыт может быть не распознан. Может быть только опыт, когда мы что-то приносили, а нас отвергали, ругали, кричали на нас, пугали, стыдили, винили. Тогда у нас нет материала, из которого можно сконструировать прекрасный мир с феями, единорогами и итальянскими ресторанами. И это, конечно, зависит от нашей истории, в том числе семейной.

То, как я отношусь к себе и как себя распознаю, — это в каком-то смысле способ, взятый у первых людей, которые обо мне заботились, из того, как они это делали. Могли ли они, отражая меня, объясняя мне, ещё младенцу без предыдущего опыта, что со мной происходит, помочь мне конструировать реальность? В каких состояниях эти близкие оставались со мной? Каким состояниям они уделяли внимание? Когда они приходили ко мне?

Они приходили только тогда, когда я был напуган, чтобы утешить меня? Или приходили, чтобы поиграть со мной, когда я был в любви? Откликались ли улыбкой на мою улыбку? Или были напуганы не меньше меня и на все мои реакции отвечали как-то совершенно непонятно? Тогда я пугался ещё больше, и у меня не было надежды, что я могу успокоиться как-то иначе, кроме как сам. А может, меня бросали? Или просто оставляли в покое, когда я был радостный и возбуждённый: ну всё же в порядке с ребёнком, он не плачет — что с ним тогда делать?

И получается, что опыт совместности у нас есть только в тяжёлых переживаниях: ребёнок хотя бы плакал — понятно, что он есть. Но никто никогда не разделял с нами чувства воодушевления, заинтересованности, нежности, чувствительности. Мы оставались в этом одни и не научились размещать такие чувства в контакте, в отношениях. Нас никогда не учили говорить друг другу слова нежности.

Если чуть-чуть уйти в мир фантазии и поговорить не о нашем детстве, а о детстве человечества: люди ведь тоже как-то обживают своё существование, им нужно объяснить, почему мир устроен именно так. Культурологи и религиоведы говорят примерно следующее. Человек выходит из космогонического мифа, из мифа о сотворении времени, Земли и всего на свете. Почти в каждой религии есть такой миф: у кого-то это борьба двух змеев, у кого-то что-то другое. Мы живём в христианском мире: у нас были рай, древо познания добра и зла, змея, яблоко, Ева-предательница, изгнание. Это наш мир, мы в нём живём.

И, как говорят культурологи, человек создаётся путём изгнания из рая, изгнания из слияния. Он становится смертен и одинок. Нам всегда приходится выдерживать то, что мы отделены от своей второй половины, что мы разные. Приходится выдерживать разницу друг с другом и то, что у нас есть самосознание. Сознание есть и у животных: они понимают, что я есть я. Но у человека есть самосознание — он понимает, что конечен. От этого у нас есть невероятная чувствительность, но и отчаяние: мы знаем, что хорошие чувства когда-то закончатся. Плохие, впрочем, тоже. Но хорошие хочется длить, и очень страшно их потерять.

То, каким образом человек справляется с одиночеством и конечностью, — это творчество. Это то, что отделяет нас от животных. Есть люди, которые всё это изучают и говорят, что только у человека есть три функции, три ритуала, три способности: чувство юмора, приготовление пищи и похороны. Говорят, животные тоже хоронят, но для них это скорее инстинктивная история: прикопать, чтобы хищники не нашли место, где пасётся стадо. Это устроено совершенно иначе.

А приготовление пищи, юмор и похороны — невероятное творчество, то, чего не существует в реальности и чем обладает только наша психика. Мы ходим в столовую, смотрим на приготовленную еду. Биологически там вроде бы только белки, жиры, углеводы, микроэлементы, клетчатка. И с этой точки зрения можно было бы есть всё что угодно и как угодно. Но мы выбираем и создаём впечатление от еды. Мы готовим её не только в смысле термической обработки, которая нужна, чтобы что-то лучше усваивалось или чтобы не отравиться. Мы создаём себе специфическое впечатление, а не просто удовлетворяем биологическую потребность.

Когда мы хороним, мы тоже не просто избавляемся от биологической массы. Наоборот, мы сохраняем привязанность к тем, кого любим, кто был с нами. Оставляем памятники, поддерживаем связь со своим прошлым опытом, с людьми, которых любили. Но здесь же сталкиваемся с болью. Так же и с едой: если мы ищем впечатление, можем столкнуться с разочарованием. Если привязываемся к человеку, открываемся ему любовью и нежностью, можем столкнуться с расставанием и печалью.

Такова суровая правда жизни: к нам приходят приятные вещи и приходят неприятные. Может возникнуть искушение назвать это платой или наказанием: вот я привязался, и теперь меня накажут болью потери. Но нет, это просто естественный ход вещей. У нас возникают одни чувства, они сменяются другими. Какие-то хочется длить, а какие-то — поскорее прекратить.

Если мы полны чувствами, если мы люди именно потому, что можем оперировать своими чувствами и жить ими, то как выглядит другой мир — мир, в котором мы перестаём так много жить чувствами? В России будет чемпионат мира по футболу. Мы находимся в стране, где идёт революция. Возможно, это не будет для вас открытием, но мир бесконечно играет в войну. Всегда.

У нас каждые несколько лет проходят Олимпийские игры, есть чемпионаты мира по футболу. Как это выглядит для гуманоида с планеты Шелезяка? Есть две группы мужиков на каком-то пространстве: половина принадлежит одним, половина — другим. Между ними чёткая ровная граница. Они постоянно атакуют эту границу, пытаются забросить мяч в ворота. Есть счёт, проигравшие и выигравшие. Если мы сегодня поссоримся с селением Равда, которое находится буквально на границе, и начнём закидывать туда футбольные мячи, а они со своих вертолётов будут закидывать их нам, получится вполне нормальная война. Для гуманоида с планеты Шелезяка различий между футболом и реальными военными действиями почти нет.

У болельщиков и футболистов будет примерно такое же воодушевление или переживание, как если их команда или политическая партия проиграла либо выиграла. По сути, мир всегда играет в войну. У нас всегда есть идеи конкуренции: мы должны бороться, проверять свои силы и мощь; нам нравится триумф, нам нравится поражение. И, делая эти действия символическими, мы справляемся с вполне реальной агрессией, которая в нас есть. Мы можем устроить из всего этого игру, а не бомбить Сирию. Хотя иногда нам очень важно выйти и делать какие-то очень конкретные вещи. Но где баланс, где грань?

Чтобы что-то стало очень реальным в нашей жизни, мы можем пойти и сделать это в реальности. А можем смотреть, обживать то, что вокруг, и всё-таки находить хороший итальянский ресторан в Албене только внутри своей головы, только в фантазии.

Я ещё думаю о спортивных соревнованиях, о ритуале начала и конца игры. Больше думаю о борьбе, потому что она мне ближе как вид спорта. В восточных единоборствах противники встречаются и приветствуют друг друга, а завершая поединок, вновь признают и приветствуют друг друга. Как будто оставляют соревнование и агрессию внутри борьбы, но при этом сохраняют место для видения соперника, его признания, уважения и, возможно, даже какой-то любви.

Я вспоминаю историю из детства. Лето я проводила на даче с двоюродным братом. Мы оба были единственными детьми, и это был взрыв: мы ужасно конкурировали за внимание бабушки, ненавидели друг друга, дрались, выдёргивали друг другу волосы. Это был какой-то ужас. Но моя бабушка, видимо, была довольно мудрой женщиной. Она сказала: «Ребята, хватит. Давайте каждый вечер устраивать соревнования по борьбе».

Она выводила нас на прекрасную солнечную полянку рядом с песочницей, установила правила: дубасить друг друга нельзя, но можно хватать, опрокидывать и гонять. Кто упал — тот проиграл. И удивительным образом, когда у нас появились эти вечерние сражения, выяснилось, что между нами есть что-то ещё помимо них: какая-то привязанность. Мы стали вместе ездить на велосипедах, потом перезваниваться, когда приезжали в Москву.

Это обычная московская семья с двумя молодыми людьми — девушкой и юношей. Что там было с родителями, я не помню, но за старшую у них была бабушка. В одной серии девушка приходит к бабушке и говорит, что беременна от человека, который её бросил. А молодой человек говорит, что его задержали за гомосексуальные домогательства, то есть ему грозит тюрьма: тогда была соответствующая статья.

Что делает эта бабушка? Решает проблемы. В ней нет ни осуждения: «Ты гей, и я от тебя отвернусь», ни осуждения внучки: «Ты где-то нагуляла ребёнка, и теперь будешь изгнана». Для бабушки ничего страшного не происходит. Она говорит внучке: «Ну будет у тебя ребёнок — это же прекрасно. Дети всегда прекрасны, вырастут». А внуку говорит: «Ну ты любишь, ну так вышло», — и спасает его от тюрьмы.

Здесь важно, что, решая проблемы, она на самом деле не может отменить ребёнка или полностью защитить внука от преследования. Но она может увидеть другую реальность — ту, в которой не произошло ничего страшного. Она может увидеть любовь: в несчастной любви внучки, в том, что они расстались и у ребёнка не будет отца. Даже в этой истории с домогательством она видит любовь.

Способность удержаться в этой точке, в хорошем человеческом, сердечном отношении, оказывается большим решением проблемы, чем немедленно побежать что-то делать. В терапии мы очень часто с этим сталкиваемся. Мы не можем отменить истории наших клиентов. Не можем сделать так, чтобы в прошлом у них были другие родители, чтобы их не обижали в школе или чтобы среда была более поддерживающей. Мы не можем перенестись туда на машине времени.

Но терапия — это создание нового опыта, и это мы действительно можем сделать. Для этого нужно найти свою точку реальности этого отношения и заметить её. Потому что, когда мы заряжены, агрессивны, испуганы, очень легко потерять этот фокус. Как будто поиграли в футбол — и пошли бить морду. А важно вспомнить, что мы на детской площадке, что мы вообще-то ребята из одного двора, у которых есть какие-то ещё отношения. Нужно заметить этот второй фокус и дать ему место.

Это происходит не только в терапии. Часто приходит в консультирование пара, и партнёры рассказывают друг другу, насколько они друг другу не подходят: «Вот ты изменись, ты всё делаешь неправильно». У второго от этого складывается впечатление, что отношения вообще-то так себе. Но за этим теряется то, что они пришли вместе, что они пара и что сейчас они бьются за то, чтобы быть вместе. Как ни странно, они всё ещё вместе.

Очень важно учиться говорить о том хорошем, что происходит в отношениях. Наша реальность такова: что мы заметили, о чём подумали — из того и сделали реальность. Если мы упустили чуточку тепла, эта реальность не случится. Тепло нельзя пропустить.

Мне кажется, Таня, мы с тобой сейчас упустили то, с чего начали сегодняшнее обсуждение лекции. Мы быстро и тщательно начали говорить о том, что для возможности видеть мир включительно и широко единственная практически потребность — находиться в любви. Потому что вся ненависть, злобность, агрессия — это одна история: мне не дают возможности любить. По-другому этот мир не устроен.

Как только у нас фрустрирована или нам кажется фрустрированной потребность любить, мы начинаем испытывать все остальные тяжёлые переживания. Поэтому и говорят, что от любви до ненависти один шаг. Как только нам запретили любить, мы начинаем ненавидеть.

То, что позволяет нам видеть многое в этом мире, иметь широту души и кругозор, — это любопытство. Когда мы знаем много всего. Поэтому люди, которым уже шестой-седьмой десяток, обычно очень спокойные и принимающие: просто потому, что они много видели. Кто мало видит, много плачет. Способность видеть много — это способность выходить за границы привычного.

Как это выглядит? Сидят мамочки на детской площадке, рядом ведут себя их дети. Кто-то крутится и жмётся к маминой юбке, а кто-то бесконечно покидает пределы площадки. По сути, дети — исследователи этого мира. Им важно понять, что там блестит за песочницей. Маме понятно, что это битое стекло. Но ребёнку — нет.

Чтобы ребёнок отважился пойти исследовать, что там блестит у песочницы, ему нужно, чтобы любопытства было больше, чем страха. И мама должна его в этом поддержать. Да, скорее всего, такое исследование закончится порезом: его мелкая моторика ещё не так развита, чтобы аккуратно обходиться с битым стеклом.

Будет ли ребёнок дальше исследовать мир и понимать, что он очень разный, если мама начнёт ругать его за то, что он порезался? За то, что ей пришлось прекратить свои разговоры, тащить его домой или в аптеку за пластырями? Скорее всего, его творческий поиск на какое-то время прекратится.

А если мама скажет: «Да, ты порезался. Нам надо сходить в аптеку, продезинфицировать ранку, а потом можешь идти дальше», — для неё не случится ничего страшного. Ребёнок порезался, нужно быть аккуратнее. При этом она его ещё и утешает.

Если у нас есть объект, который всегда на нашей стороне, который не маркирует происходящее с нами как катастрофу или результат наших плохих действий, это позволяет нам оставаться в постоянной творческой и поисковой активности. По сути, терапевт — тот человек, который стоит на одной с нами стороне, поощряет нашу поисковую активность и не видит наши переживания как плохие.

Это не значит, что мы залюбливаем, заласкиваем и никогда не конфронтируем. Но важна идея мамы, которая позволяет ходить за битым стеклом. Иногда ребёнок приносит не стекло, а монетки. Но монеток же не принесут, если никогда не будут порезаны.

Хорошего вам времени. Спасибо большое.