Ожидание, неловкость и трудности синхронизации

Эта лекция рождалась постепенно. Вчера на тренерском сборе мы представили, о чём читать лекцию, и вроде всё стало понятно. Потом мы с Сергеем переписывались, пытались это обсудить и обнаружили, что ничего не понятно. Написали в чат тренерского сбора, получили несколько комментариев — и вроде кому-то опять стало понятно. Но Сергей написал мне в половине двенадцатого, что всё равно не понятно. Утром мы встретились в восемь и готовили лекцию. Тут прямо большой клад.

Думаю, наша лекция будет скорее про происходящее. В прошлом году я начинал лекцию с фразы: «Того рая не будет». Мне кажется, это хорошее начало и для этой лекции. Фактически осталось не очень много времени: сегодняшний день, когда ещё можно что-то успеть и попробовать сделать. А завтра будут скорее завершающие моменты. Поэтому мы будем говорить о том, что сегодня можно успеть и как это можно сделать.

Начать можно с ожиданий. Когда вы ехали на интенсив, у вас, наверное, были какие-то представления о том, что здесь будет происходить и что вы получите. Потом можно столкнуться с различием между тем, чего вы ожидали, и тем, что реально происходило и происходит. В этом различии можно сильно застрять, долго находиться в разочаровании от того, что что-то не соответствует ожиданиям. А можно пройти это разочарование и смириться с тем, что есть. Тогда появляется возможность поизучать этот мир и понять, что из него реально можно вытащить.

Каждый здесь — участник интенсива, тренер, вообще все присутствующие — что-то делал все эти дни, что-то уже сделал, а что-то, возможно, ещё продолжает делать. У вас сложились какие-то отношения с людьми на интенсиве, в группах что-то происходило, и вы в этом участвовали. И это может не совпадать с вашей идеей о том, как надо было участвовать.

Например, кто-то ехал сюда с идеей, что будет очень много общаться. Поставил себе благую задачу: «Я мало общаюсь, надо общаться побольше, я не очень общительный». А потом смотрит на себя вчера или сегодня и думает: «Что-то я общался не очень много. Поговорил с одним-двумя людьми». Тут можно начать посыпать голову пеплом: всё пропало. Или броситься немедленно добирать нехватку общения, чтобы достигнуть такого отвращения, при котором завтра уже не жалко будет уезжать.

А можно скорее обнаруживать себя и то, что происходит, замечая то, что реально делается, а не то, что должно было делаться. Да, возможно, не было многочисленных контактов. Но в тех контактах, которые были, можно обнаружить ценность и важность, что-то в них сегодня развивать, делать, чувствовать, проживать.

Ожидать можно не только хорошего, но и ужасного. Тогда можно ехать на интенсив, сильно мобилизовавшись и напрягшись, ждать, что здесь будет происходить что-то такое. А если этого не происходит, становится не очень понятно, что делать с напряжением и энергией: заряд есть, а куда его девать — неясно. Если к этому вернуться, можно обнаружить себя в том месте, где вы находитесь, и не пытаться сразу что-то менять, а поисследовать: какие у меня сейчас желания, какие чувства?

Можно говорить и о чём-то не очень приличном. Если говорить об осуждении, то осуждение может касаться только поведения. Даже в сексологии есть представление: любые фантазии, даже совершенно странные, являются нормой, пока остаются фантазиями и пока никто не приходит их проверять. Можно посмотреть, какие у вас действительно есть интенции, желания, чувства и мысли, даже если они не очень приличные или неудобные. Не обязательно переводить их в поведение — можно просто их заметить.

Когда мы готовились к лекции, я задумался не совсем о сексуальных фантазиях, а о том, что в моей жизни большие, значимые события, связанные с серьёзными изменениями, начиная со школьного возраста, происходили каким-то неправильным образом. Я не вспомнил ни одного значимого события, про которое мог бы сказать, что в тот момент всё было правильно. Например, я готовился поступать на один факультет, писал сочинения, собирался на философский — слава богу, не случилось. А потом в последний момент стал поступать на другой факультет. Это было как-то неправильно. И с остальными важными вещами примерно такая же история.

Я поддержу другую точку зрения. Если ты готовился поступать в этот университет на другой факультет, то ты всё-таки что-то про него узнавал. Ты не просто распахнул дверь, вошёл и там остался. Наверное, какую-то информацию ты собирал. Конечно, есть ситуации, к которым приходится приспосабливаться, и многое меняется. Но для начала хорошо бы ещё присмотреться.

Есть вещи, которым мы можем научиться. В частности, на интенсиве можно пробовать делать что-то иначе: например, выражать агрессию. Сначала это не очень получается, происходят пробы, попытки, что-то не складывается. Потом мы в этом совершенствуемся, находим более подходящую форму. Здесь есть возможность повторения, тренировки, оттачивания навыков и возможностей.

Но есть в жизни вещи, которые происходят один, два, три раза. Конечно, бывают люди с десятью-двенадцатью браками, но это уже что-то выдающееся. А в серьёзных жизненных событиях особенно не потренируешься: можно просто не успеть.

Если взять семейную терапию, там есть стадия монашества: когда повзрослевший ребёнок отделяется от родителей, живёт отдельно и пробует строить разные отношения. В этот период он смотрит, кто ему подходит, кто не подходит, изучает ситуацию. А потом уже, на следующем этапе, чему-то научается.

Если человек приходит к терапевту, заранее формулирует запрос, терапевт тоже всё делает правильно, то они, наверное, изобразят что-то правильное. Но обнаружить и заметить друг друга вряд ли получится. Это становится возможным, когда кто-то где-то немного промахнётся, ошибётся. Например, терапевт думает, что надо быть очень устойчивым, а потом вдруг оказывается неустойчивым: у него слеза течёт по левой щеке, и клиент это замечает, что-то чувствует. Я говорю о чём-то таком.

Это про фасад и про желание проконтролировать процесс. Вспоминается терапевтическая фраза: «Когда я работаю, мне не нужна проблема клиента, мне нужен клиент». Хочется встретиться не с проблемой, а с клиентом. Потому что можно расположить между нами что-то такое: клиент говорит «у меня проблема, полечи», а сам из этого места ускользает, его как будто нет. Есть симптомы, с которыми я имею дело, но нет дела с клиентом. Тогда встреча не происходит.

Нам, нормальным людям, хочется поступать правильно. Когда люди приходят в психотерапию, оказываются в сообществе, вначале часто бывает приятный, освобождающий эффект. Обнаруживаются интроекты — по сути, некоторые усвоенные установки, стереотипы, определённые взгляды. Часть из них удаётся исследовать, и они исчезают или разрушаются. Например, знакомый всем интроект: «Мужчинам не надо плакать». Это даёт приятное ощущение освобождения, свободы.

Но здесь важно замечать нюанс: пространство интенсива, гештальт-сообщество — тоже сообщество людей. Романтическая идея о том, что мы можем обойтись совсем без интроектов, вряд ли возможна. Здесь они тоже есть. Например, можно встретить установку, что хорошо выражать вообще все чувства: почувствовал — обязательно выражай. Или что свобода — самая ценная вещь, а всё остальное неважно; делай что хочешь, ни на кого не смотри.

Но почему нет? Интроекты неплохи с точки зрения обучения. Если я ступаю на какую-то почву, хорошо бы на что-то опираться. Интроекты могут опираться на первичный опыт. Там, где я вообще не соприкасаюсь с каким-то опытом, они вполне полезны. Например, интроект «не засовывать палец в розетку» — отличный, если я не собираюсь быть электриком. Он позволяет хорошо жить.

А там, где появляется столкновение с опытом, приходится эти интроекты прожёвывать. Они не всегда оказываются полезными, но, если их прожить, они могут стать опытом или ценностями. На интенсиве мы в некотором смысле электрики, только в области отношений. Мы пытаемся аккуратно взаимодействовать с этой розеткой, рассматривать и исследовать её. Экспериментируя, пробуя что-то в специально созданных для этого условиях, можно обнаружить больше возможностей: не обязательно действовать одним способом, может быть так, так и так.

Если мы обнаруживаем новые способы находиться в отношениях с людьми, это не значит, что все остальные, старые способы надо отбросить. Например, человек смог начать говорить с людьми искренне — и появляется идея, что неискренность или сокрытие чего-то ужасны и недопустимы. Но в каких-то ситуациях это прекрасно. Речь не о том, чтобы что-то убрать или отрезать, а о том, чтобы увеличить веер возможностей.

Интенсив полезен ещё и потому, что, если у вас есть какой-то интроект и вы живёте в определённом поле, это поле может его хорошо поддерживать. Интенсив — другое поле, где могут оказаться совсем другие реакции на ваши действия. В группе люди начинают больше пробовать, предпринимать для себя рискованные действия. Например, человек никогда так не говорил, не рассказывал чего-то о себе, не выражал симпатию или тёплые чувства — и вдруг решает это сделать. Это страшно, потому что он мог прийти из семейного поля, где такие вещи считались нехорошими: «Телячьи нежности — это постыдно». А здесь люди начинают говорить что-то близкое, то, что раньше казалось постыдным.

Для меня важной и поворотной была идея о том, что в терапии, особенно когда мы говорим об экспериментировании, риске и стыде, невозможно обойтись без момента риска. Вот я, например, клиент, разговариваю с терапевтом. У меня есть жизненный опыт: рассказывать о себе, о своих желаниях, фантазиях или жизненных событиях никогда нельзя. Когда-то я что-то проявил и был за это настолько сильно осуждён, что очень быстро научился больше этого не делать.

И вот я нахожусь с терапевтом или в группе. Терапевт говорит: «Всё в порядке, здесь безопасно». Группа говорит: «Всё нормально, мы тебя поддерживаем». Но почему я должен им верить? Почему я должен сейчас экспериментировать? Можно питать иллюзию, что нужно ещё что-то докрутить: пусть мне ещё больше скажут, пусть создадут ещё более безопасные условия — и тогда не будет этого момента, когда я не знаю, что сейчас сделаю и что произойдёт. Но именно этот момент часто останавливается стыдом. Токсичный стыд переварить сложно, а тот уровень стыда, который переварить можно, называется смущением.

Когда я что-то делаю, предпринимаю какие-то шаги, я, правда, смущаюсь, чувствую себя неловко. Но за этой неловкостью есть и что-то приятное, связанное с возбуждением. Мне кажется, это очень важный кусочек.

Стыд сложен ещё и тем, что в нём всегда есть три фигуры: тот, кого осуждают; тот, кто осуждает; и наблюдатели, например те тёти, которые сексуально возбуждены. Тот, кто стыдится, часто приписывает наблюдателю осуждающую позицию: будто он присоединяется к тому, кто осуждает. А когда это рассматривают внимательнее, иногда оказывается наоборот: наблюдатель очень сильно сопереживает.

Понятно, что по мере взросления эти фигуры становятся внутренними. Не обязательно, чтобы кто-то прямо нас стыдил: мы сами отлично с этим справляемся. Но если рассмотреть какие-то первичные ситуации и эти фигуры в них, может оказаться совсем другая картинка.

Сейчас я подумал, что сегодня мы говорим об экспериментировании, о возможности пробовать новое. И это, правда, невозможно без смущения. Если ты делаешь что-то новое, как ты можешь знать, что тебя в этом однозначно поддержат? Можно, конечно, иметь несколько грандиозную самооценку: всё, что я делаю, прекрасно, и это новое тоже прекрасно. Но мало кому так повезло. Обычно я, например, точно чувствую, что эта лекция для меня новая: я раньше так об этом не рассказывал. Поэтому всё время ощущаю некоторое смущение и приятное возбуждение. Может быть, если прочитать её раз двадцать, она станет совершеннее, но, наверное, уже не будет такой живой.

Ещё важно сказать о нечувствительности к стыду, о бесстыдстве. Яркий опыт бесстыдства — это не отсутствие стыда, а, наоборот, присутствие такого уровня токсического стыда, при котором теряется чувствительность. Как будто стыда так много, что человек теряет сознание. Я могу делать какие-то стыдные вещи, но просто не могу обнаружить для себя эту границу, не могу её почувствовать. И этот механизм подкрепляет увеличение стыда: я перехожу границу, не чувствую стыда, перехожу её снова — и стыда становится ещё больше. Так я постоянно пребываю в нечувствительности.

Что происходит, когда стыд копится, копится, копится? Это похоже на то, о чём говорил Сергей: как будто выключается сам индикатор. Частично это можно описать нарциссическими скачками. Я что-то делаю, будучи нечувствительным к стыду, а потом в какой-то момент стыд меня догоняет: я падаю, мне кажется, что всё совсем плохо. Потом как-то выкарабкиваюсь или снова перехожу в другую фазу.

Про контроль. У меня есть, на мой взгляд, неплохие способности к прогнозированию. Но, с другой стороны, понятно, что у нас всё-таки субъективная реальность, и наши прогнозы тоже сильно субъективны: они не всегда имеют отношение к объективной реальности. Здесь есть две полярности: доверие некоторому процессу и стремление сохранять контроль — контролировать себя, пытаться контролировать окружающих.

Если я контролирую себя, то как будто подозреваю себя в чём-то: если отпущу контроль, то натворю что-то очень любопытное. Но тогда, вероятно, у меня есть желание это вытворить. Если говорить о контроле окружающих, например о попытке контролировать ведущих, то важно различать контроль и власть. Контроль — это в каком-то смысле просто мониторинг: я что-то отслеживаю, наблюдаю, смотрю, кто здесь и что происходит. Но это не значит, что я имею над этим власть или могу этим управлять.

Есть серьёзная путаница между осознаванием и контролем. Осознавание — это когда я могу что-то наблюдать и замечать, но не пытаюсь подогнать это под что-то или удержать. А контроль — это попытка подогнать и удержать. Это прекрасный способ испортить разные вещи: например, сон, секс, интенсив. «Как идёт мой интенсив? Всё в порядке? Я пришёл на восьмой день интенсива. Соответствует ли уровень моего контакта ожиданиям?» Всё становится очень квадратным и неестественным.

Я вспомнил пример прямо с интенсива. Обычно, когда я хожу, я себя особенно не контролирую. А когда мы ездили и я полез на скалу, уровень контроля был совсем другим: я контролировал руки и ноги, потому что, правда, было много страха.

Если говорить о контроле возбуждения, то, когда контроль возникает на уровне возбуждения, я как будто пытаюсь его вырулить. Если у меня есть возбуждение, я пытаюсь придать ему форму, которая была бы для меня безопасной и работала бы на меня: я всё-таки хочу что-то от этого получить. И если удаётся найти какой-то серединный путь, то я, с одной стороны, придаю возбуждению форму, но эта форма не железная, она связана с окружающей средой.

Например, я приехал на интенсив и решил, что у меня обязательно будут романтические отношения. По-любому. Построил план, выписал пункты, как это сделать. Но если уйти в такой полюс, возбуждение пропадает. А если совсем нет никакой формы или структуры, оно хлещет через край, становится страшно, возникает хаос. Здесь тоже нужна какая-то форма.

Это связано с ожиданиями, которые не соответствуют реальности. Можно расписать план, приехать на интенсив, а там, например, одни мужчины. Если ты мужчина и гетеросексуален, то построить отношения как-то сложно. Всегда есть некоторое несоответствие реальности и плана. Можно застрять в ожиданиях: идёшь на вечеринку, представляешь, какой прекрасной она будет, приходишь — а там всё по-другому. И можно надолго застрять в разочаровании, никак не встретившись с этой реальностью. А можно, правда, пройти разочарование и получать что-то от того, что сейчас происходит.