От возбуждения к контакту

У нас часто возбуждение связано с чем-то неприятным. Например, дети, когда бегают и скачут, кажутся взрослым немножко безумными, неосторожными. Взрослые всё время говорят им: «Сядь, успокойся, не бегай, не прыгай». У нас есть опыт обращения со своим возбуждением, и, поскольку мы долго с этим живём, мы его усваиваем. Поэтому, когда мы возбуждаемся, можем начать тревожиться: «Что это со мной происходит? Надо срочно что-то сделать, чтобы успокоиться».

Это может происходить и в терапии. Например, темпераментный клиент рассказывает что-то очень эмоционально, а терапевт по темпераменту спокойнее. Терапевт начинает беспокоиться, ему кажется, что с клиентом что-то не так, что нужно срочно пригасить его, подавить возбуждение, успокоить. Потому что самому терапевту было бы нехорошо в такой степени темпераментности. Но если быстро всё успокоить и пригасить, дальше будет труднее двигаться и обнаруживать, что стоит за этим возбуждением, какие там есть проблемы.

Многое зависит от модели отношений между клиентом и терапевтом. Если это модель детско-родительских отношений, где терапевт старается быть хорошим, заботливым родителем, задача которого — чтобы его «ребёнок» был сыт, спокоен, накормлен, не кричал и не волновался, то возбуждение клиента, его напряжение, раздражение, тревога или активность будут восприниматься как угроза. Угроза образу самого терапевта: если клиент уходит с сессии расстроенным, злится или плачет, значит, наверное, я плохой терапевт, я не смог его удовлетворить или успокоить. Тогда легко попасть в вину и ощущение себя плохим терапевтом.

В гештальтистской модели, когда мы говорим о диалоге, взгляд на отношения другой. Задача терапии — поддержка исследования и осознавания. Здесь встречаются два человека, клиент и терапевт, и никто никому не является опекающим родителем. Терапевт поддерживает изменения в осознавании того, что происходит с другим человеком. Поэтому напряжение клиента не является угрозой. Вопрос не в том, удовлетворил ли я немедленно все его потребности, а в том, удалось ли мне быть рядом с этим напряжением и поговорить: «Что с тобой происходит? Ты злишься, расстроен, грустишь? О чём это, с чем связано?»

Есть и другой вариант стремления к успокоению: быстро найти знакомую форму и придать своему возбуждению понятный смысл. Например, если женщина оказывается в комнате с мужчиной и вдруг чувствует какую-то энергию, очень легко предположить, что мужчина ей нравится и она испытывает к нему сексуальное влечение. Тогда уже понятно, что делать дальше, и это утешает. Но если допустить, что всё устроено сложнее, может оказаться, что желание пока не очевидно. Тогда нужно выдерживать напряжение от непонимания: чего же я хочу? Знакомая форма позволяет не выдерживать это напряжение, а сразу сдвинуться в какие-то отношения.

Поэтому важно, чтобы скорость, с которой движется человек, позволяла ему обнаруживать себя: замечать, что он делает, подходит ли ему это. Скорость не должна быть слишком быстрой. Собственно, поэтому в терапии мы замедляемся: чтобы успеть обнаружить важные вещи.

Отсюда и частый вопрос: «Что ты чувствуешь? Что происходит? Какие эмоции у тебя возникают?» Это один из простых и удобных способов обнаружить потребность человека. Мне нравится идея о том, что эмоция или чувство — это остановленное действие. Человек куда-то шёл, двигался в направлении своей потребности, но где-то задержался, остановился — и возникло чувство.

Например, в группе мы замечаем, что у человека текут слёзы, и спрашиваем, что с ним происходит. Он говорит: «Я чувствую тепло и нежность». Тогда терапевт может спросить: «К кому, к чему это направлено?» Человек отвечает: «Сейчас Жанна рассказывала свою ситуацию, и я это почувствовал». Если дальше направить на это внимание, можно обнаружить интенцию: человеку хотелось сказать Жанне о своих чувствах, приблизиться к ней, погладить, обнять. То есть мы видим, что человек чего-то хотел, но не сделал этого сразу. Мы не реактивные существа, устроенные по принципу «стимул — реакция», поэтому у нас возникают эмоции и чувства. И, спрашивая о них, мы получаем возможность обнаружить, чего человеку нужно, каким образом было нарушено его равновесие, его гомеостаз.

Если терапевт замечает, что клиент чувствует к нему отвращение, можно, конечно, расстроиться и подумать: «Я отвратительный человек». А можно не расстраиваться и предположить, что в контакте что-то произошло. Возможно, клиент почувствовал нарушение своих границ; возможно, терапевт сказал или сделал что-то, что оказалось для него отвратительным или избыточным. Отвращение важно замечать и маркировать, а не принимать немедленно на свой счёт.

Надо быть хорошим, потому что люди смотрят на нас, и у них могут рождаться разные надежды. Разные люди смотрят — и надежды возникают разные. Поэтому в группу приходят разные люди и разговаривают о разных вещах. Бывает, что человек поговорит с двумя разными людьми, и его рассказ о них будет отличаться: это разные люди.

Когда вы спрашиваете клиента: «Почему ты меня выбрал?», вы пытаетесь обнаружить его надежды. Это важно, потому что через них можно подойти к потребности. Если человек говорит: «Я смотрю на тебя и думаю, какая ты терпеливая, какая спокойная», я, конечно, могу ответить: «Да нет, на самом деле я совершенно не такая». Но зачем? Тогда будет упущена возможность спросить: почему для него важно, чтобы я была терпеливой? Что за этим стоит? Это проход к тому, чтобы увидеть самого человека и его потребность.

У нас есть разные способы выбирать объекты. Например, раньше я ходила в магазин покупать себе одежду. Перед походом я думала: «Я хочу купить платье», — и представляла, каким оно должно быть: определённого цвета, размера, с определённым декором. Мне казалось, что хорошо точно знать, какое платье нужно. Потом я долго ходила по магазинам, но платье не покупала, потому что все платья отличались от того, которое было у меня в голове. Они были всё не те. У меня было очень жёсткое представление о том, каким оно должно быть, и в результате я испытывала разочарование и недовольство.

С людьми происходит нечто похожее. Если я думаю, что точно знаю, какой человек мне нужен, то либо все будут не те, либо я начну стараться привести людей к форме, в которой, как мне кажется, они должны находиться. Так можно потерять гибкость по отношению к реальному контакту, который есть.

Если говорить про интенсив, то сейчас как раз такая точка, в которой в клиент-терапевтических отношениях накопилось много возбуждения, энергии, раздражения и недовольства. Люди приехали со своими ожиданиями: выбирали группу, интенсив, страну, отель, терапевта. Иногда человек считает, что выбор с самого начала оказался плохим: терапевт был негодным, а к середине стало окончательно понятно, что всё никуда не годится. Это, конечно, вызывает досаду и разочарование.

Бывает и более сложный вариант: сначала всё было прекрасно, а потом за месяц как будто испортились терапевты, группа, отель, страна — всё вокруг. Разочарование вызывает разные желания. Например, желание всё обесценить и разрушить, как в анекдоте про хирурга: не получилось — сразу всё уничтожить. Это аннигиляционная агрессия: нет сил и возможности оставаться со своим разочарованием, с крушением собственных иллюзий.

Но именно это место важно. Поэтому опытные терапевты иногда говорят: «Хорошо, клиент начал злиться, стал проявляться». Наконец-то закончился позитивный период. Позитивная фаза — это во многом фасадная фаза: когда мы смотрим издалека, человек кажется симпатичным, аккуратным, у него красивый рюкзак. Такой период важен, потому что нам нужно как-то друг друга принять, и хорошо, когда он есть. Но он заканчивается.

Когда начинается сложное напряжение, происходит понятная вещь: если мне тяжело, неприятно, напряжённо, хочется уйти из этого места, избежать его, минимизировать собственное напряжение. Это естественное желание — чтобы мне не было так плохо. Но если мы говорим о терапевтическом процессе, то именно такие моменты становятся самыми ценными. Когда я почувствовал что-то напряжённое, это и есть место, где я могу обнаружить свою боль, своё одиночество, свою самоответственность и другие уязвимые переживания.

Поэтому приходится совершать странное действие: идти туда, куда идти не хочется. Когда мы говорим: «Если вам сложно, приходите на группу», — важно прийти и сказать об этом. Не нужно приходить и говорить, что вы по-прежнему любите всех этих людей: никто этого не требует. Но если вы можете прийти в терапию или в группу со своим сложным переживанием, появляется возможность обнаружить, в какое болезненное место вы попали.

Если вспоминать путь терапевтического процесса, первая фаза движения возбуждения — это фаза ориентировки, когда я пытаюсь обнаружить свою потребность и понять, что со мной происходит. А сейчас мы описываем сложности второй фазы: когда я пытаюсь войти в контакт, найти кого-то, с кем могу удовлетворить свою потребность. Дальше начинается сложный и очень интересный процесс поиска контакта — как раз то, что описывает Женя.

Здесь есть важный нюанс: часто бывает так, что в терапии с некоторыми терапевтами, в принципе с любыми, какие-то свои сложности можно очень долго не обнаруживать. Например, у меня есть сложность в том, чтобы просить о заботе. В силу каких-то детских историй мне трудно попросить о заботе.