Базовые основания гештальт-терапии

Ну что, наверное, начнём. За прошлую неделю самое важное, о чём мы говорили, — заключение договора. Это вещи, не специфичные только для гештальттерапии, а характерные практически для любой терапии. Но я забыла сказать об одном исключении.

Если к нам приходит клиент в остром состоянии — во время острого кризиса, очень сильного стресса или травматической ситуации, — глубокой терапевтической работы проводить не следует. Основная задача в этом случае — дать человеку возможность прожить то, что с ним происходит.

В остром состоянии мы обычно имеем дело с ситуацией, которая вызывает очень много чувств, спрессованных в единый комок. Задача терапевта — помочь клиенту замедлиться, развернуть эти чувства и прожить их. У эмоций есть такая особенность: если мы проживаем неприятные чувства, а не подавляем их, они заканчиваются. К сожалению, это относится и к приятным чувствам: если мы их проживаем, они тоже заканчиваются.

Задача помогающего человека — не дать человеку прервать переживание чувства, чтобы не возникло то, что мы называем, например, ПТСР. Травма — это, по сути, прерванный, оборванный процесс отреагирования. И, конечно, помогающий человек здесь не выстраивает терапевтические отношения: они не нужны, а иногда будут даже вредны. Неслучайно люди, получившие такую помощь, впоследствии могут толком не помнить даже имени того, кто им помогал.

Поэтому в такой ситуации не надо спрашивать клиента, замечает ли он вас. Нормально, если он вас в этот момент не замечает, — это вполне естественно.

А сейчас мы переходим, собственно, к терапии. Из трёх способов практической помощи — работы с острым переживанием, консультирования и терапии — мы будем говорить именно о терапии, где действительно выстраиваются специфические терапевтические отношения. Но сегодня нам важнее не сами отношения, а то, на что терапевт опирается, выбирая, что сказать или сделать. Здесь уже начинаются различия между направлениями.

Гештальттерапия заключается в восстановлении способности клиента к творческому приспособлению. Что это означает? Обычно у нас накоплена масса привычек: как действовать, как принимать чувства, как реагировать в той или иной ситуации. В гештальттерапии это называют вторичной физиологией. Если привычных способов нам хватает, всё прекрасно. Но если привычным способом действия или реагирования мы получаем не тот результат, на который рассчитывали, в этой точке, как правило, и возникает проблема. Это означает, что привычный способ больше не работает.

Задача терапевта — помочь клиенту восстановить способность найти какой-то новый способ. Причём существенно, чтобы этот способ нашёл клиент, а не терапевт. Я помню: когда я училась, у меня был терапевт, который сначала подробно меня расспрашивал, очень внимательно слушал, а потом у него менялось лицо — было видно, что он понял, как решить мою проблему. Дальше он начинал аккуратно и настойчиво куда-то меня продвигать.

Я спрашивала: «Куда ты меня двигаешь? Может быть, скажи — мне понравится, я туда захочу». Но он не признавался, чем доводил меня до белого каления. Тогда мы ещё отходили от советской рациональной директивной терапии, и прямо что-либо сказать считалось почти невозможным, это было под запретом.

Поэтому, если вас посетила идея, как решается проблема клиента, насладитесь ею несколько минут и забудьте. Может быть, это прекрасное решение, очень подходящее вам в подобной ситуации. Но решение, которое находит себе клиент, наиболее точно соответствует именно ему. У терапевта, конечно, много знаний о психических процессах, которых часто нет у клиента, но, сколько бы времени он ни провёл с клиентом, он никогда не будет знать его жизнь и его самого так хорошо, как знает он сам.

В буддизме есть такой канонический текст — «Алмазная сутра». Там есть хорошая фраза: «Я не скажу тебе, что такое свет, я просто помогу тебе открыть глаза, чтобы ты сам его увидел». Вот это ровно про то же самое.

То, о чём говорила Нина, связано ещё с двумя вещами. Первая была обозначена уже в первой книге Фрица Перлза, одного из основателей гештальттерапии, — Ego, Hunger and Aggression. Это называется творческим безразличием. Сам термин не перлзовский, но Перлз с самого начала уделял этому огромное внимание. По сути, гештальттерапевт оттачивает способность находиться по отношению к клиенту в творческом безразличии: не знать, что для клиента лучше, куда ему идти и как ему справляться.

В каком-то смысле это важно и самому клиенту, чтобы выйти из того морока, который возникает при стереотипах поведения. Стереотип поведения — это ситуация, когда из трёх функций Self — функции Personality, Ego-функции и Id-функции — какая-то часть оказывается слишком привычно организованной, и человек повторяет уже известный способ.

Если в терапии развернуть вначале конкретную ситуацию, исследовать, что именно в ней происходит с клиентом, что он обнаруживает в себе и что другой человек в неё вкладывает, то, возможно, станет понятно, о чём на самом деле идёт речь. Тогда, может быть, уже не понадобится так расстраиваться или обижаться на другого. Можно будет что-то признать. Когда ситуация прожита по-новому, появляется новый опыт, а вслед за ним может появиться и новая привычка.

Кому-то иногда достаточно одной фразы, чтобы в переживаниях и реагировании возникло что-то новое. Иногда это требуется повторить несколько раз. Вообще такой процесс был бы очень полезен для того, кто считает себя дураком. Тогда можно обнаружить: может быть, для меня это удивительное откровение — я считал, что прекрасен в технике, а оказывается, не так уж компетентен. А может наступить великое спокойствие, потому что я ясно понимаю: быть некомпетентным в этой сфере — мой выбор. И тогда это действительно лишается всякого стыда, потому что является моим выбором.

Это хорошая функция Ego. Каждый из нас выбирает, в чём быть компетентным и чему отдать пространство. Если мы не безумны, то прекрасно понимаем: никогда и ни при каких обстоятельствах мы не можем охватить собой все возможности, которые предоставляет мир. Поэтому мы выбираем, в чём быть некомпетентными, с кем не быть, в чём быть несостоятельными, на что потратить время — в кавычках «потерять», — а на что его не тратить. Всё это и есть функция Ego.

Задача состоит в том, чтобы человек через осознавание — ещё один базовый принцип терапии — всё больше знакомился с тем, как устроены его выборы. Какое страдание я выбираю, если отказаться от оголтелой идеи безболезненного счастья? Человека как личность можно определять разными способами. Один из них — какую боль, какое страдание он выбирает. Мы все выбираем разные боли: чему отдаём время своей жизни, а чему не отдаём.

Из идеи творческого приспособления вытекает и то, что невозможно однажды достичь окончательной готовности. Сколько бы вы ни проходили терапию, ни учились терапии, стали ли терапевтом, супервизором или тренером, всегда найдутся ситуации, в которых прежний опыт окажется совершенно бесполезным.

Иногда особенно наивные клиенты удивляются: «Как же так? Получается, у терапевта тоже есть проблемы? Сапожник без сапог?» Нет, это просто устройство жизни. Мы часто говорим о стремлении к новому, но жизнь сейчас меняется так быстро, что мы всё время оказываемся в новых ситуациях. И с неизбежностью прежний опыт в чём-то оказывается бесполезным, а проблемы будут возникать. Поэтому не стоит надеяться, что вот ещё закончится терапия — и наступит какое-то драгоценное время, когда всё наконец будет решено.

И если у вас есть задача совершенства, то вы точно не ту терапию выбрали. Джон Энрайт, по-моему, рисовал хорошую метафору: есть три модели — модель патологии, модель совершенствования и модель совершенства. Модель патологии — это когда я всё время плохой, неправильный и должен бесконечно себя исправлять. Она во многом выросла из аналитических глубинных подходов.

Но в современном мире очень сильна модель совершенствования: мне всё время нужно становиться лучше, двигаться вперёд, достигать новых достижений. Я всё время недостаточно красивый, недостаточно умный, недостаточно продвинутый, у меня мало регалий. В образовательных программах это цветёт пышным цветом. Самая частая фраза, которую можно услышать на вторых ступенях: «Я не готов». Есть желание, но я не готов. Не сегодня, не сейчас, я что-то не готов. К чему? Вы готовы. Более того, люди уже не готовы даже клиентами быть, не то что терапевтами.

При этом забывается давний гештальтистский корень. В гештальттерапии ценится модель совершенства — не в смысле безумной психотической гордыни, будто «я тут бог», а в том смысле, что бутон — это вовсе не несовершенная роза, а совершенный бутон. Ребёнок — не недовзрослый, а совершенный ребёнок.

В каждый момент нашей жизни мы совершенны в том, что сейчас можем и что доступно нашему сознанию, выбору и так далее. Поэтому погоня за совершенством с точки зрения гештальта — тупиковый путь. Важнее феноменологическая перспектива: как ты прямо сейчас, со своим опытом, возрастом, ограничениями и трудностями, проживаешь свою ситуацию? Где здесь ещё есть ресурс?

Существенную часть гештальттерапии занимает подробное исследование того, что происходит, и поиск той точки, в которой случается сбой. Поэтому важно не стремиться решить проблему вообще. Когда клиент говорит: «У меня и там, и там, и там всё одно и то же», мы всё равно выбираем для работы какую-то конкретную ситуацию.

Это ещё один важный принцип гештальттерапии — «здесь и теперь». Не нужно понимать его примитивно: будто мы будем говорить с клиентом только о том, что прямо сейчас происходит в отношениях между нами. Мы действительно можем говорить о том, что происходит между нами, но здесь хочется предостеречь терапевта. В последнее время «работа на границе контакта» стала очень модной, и терапевты чуть что пытаются работать именно так.

На самом деле основание для перехода к работе на границе контакта возникает, если проблема, с которой обратился клиент, то, что его волнует, начинает один в один воспроизводиться в терапевтических отношениях. Поскольку мы работаем с процессом и смотрим, где был прерван процесс творческого приспособления, нам, по сути, всё равно, рассматривать ли его на примере происходящего между нами или брать конкретную ситуацию из прошлого. Всякий опыт возникает в определённый момент, поэтому ситуацию из прошлого можно проживать так, как будто она разворачивается здесь и сейчас.

Но при работе на границе контакта особенно важно быть уверенным, что вы действительно готовы встретиться и со своими чувствами, и с чувствами клиента, выдержать их. Такая работа требует от терапевта сильной открытости и включённости, но одновременно способности сохранять терапевтическую позицию.

Работа на границе контакта и работа с внутренней феноменологией — две базовые стратегии в гештальттерапии. Почему-то работа на границе контакта иногда воспринимается как более высокий пилотаж, а работа с внутренней феноменологией — как нечто менее достойное или менее вдохновенное. Но человек ведь приходит к нам в терапию и всё время сообщает: «Не так», «Вот мы сейчас что-то сделали — а что изменилось?» Он даёт всю необходимую информацию не из какой-то грандиозной библиотеки знаний, а из собственного опыта.

Начинающему терапевту кажется, что нужно быть носителем колоссального объёма знаний и всё время самому соображать, что делать. А опытный терапевт скорее интересуется: клиент говорит, что происходит, и нередко даже намекает, куда двигаться дальше.

Если после сессии вы чувствуете, что устали самостоятельно, чаще всего это значит, что в какой-то момент вы что-то пропустили и не заметили, потратили много сил на удержание или перебрали ответственности и пашете за двоих. Наша задача — организовать работу так, чтобы клиент был вынужден на сессии совершать некоторую душевную работу. Какую бы прекрасную душевную работу мы ни сделали сами, в жизни клиента от этого ничего не произойдёт. Невозможно осуществить внутренние психические процессы за другого — так же, как невозможно за него что-то подписать, как бы хорошо вы к нему ни относились.

В советские времена был термин «передать передовой опыт». Если вдуматься, это невозможная история. Даже если вы совершили гигантскую душевную работу, это работа вашей души, а не души клиента. И тогда терапевт уже пятый кризис переживает в долгосрочной терапии, а клиент всё никак не продвигается. Терапевт думает: «Что же я за бездарность такая?» Но дело не в этом: вы просто пытаетесь в одиночку сделать работу двоих.

Есть как будто неоспоримая идея: клиент приходит за изменениями, и значит, нам надо как следует поработать, чтобы эти изменения обеспечить. Но я всё больше думаю, что у глубокой, личностно ориентированной, феноменологической терапии две задачи. Они могут звучать немного пафосно, но на самом деле очень глубоки и требуют диалогического основания.

Первая задача — обнаружить человека в его переживании. Как бы ни был насыщен мир людьми и социальными связями, одна из базовых проблем современного человека состоит в том, что он не обнаружен в своём уникальном переживании. Его вроде бы слушают, но не очень слышат. Это не межличностное одиночество, а изоляция, которая всё время где-то ощущается. Быть обнаруженным в своём уникальном переживании — колоссальная вещь.

Вторая задача — сопровождать человека в его поиске, то есть создавать условия для этого поиска. Эти условия всякий раз будут уникальны.

Мне не очень нравится слово «принятие», хотя оно крайне популярно в психологической среде. Мне хочется заменить его словом «уважение». Принятие — это уважение к реальности, признание того, что она такова. Это не обязательно что-то благостное: иногда сначала приходится смириться с тем, что реальность именно такая. Но слово «уважение» мне ближе.

Я очень поддерживаю коллег, которые с годами приходят к простой истине: не надо в терапии любить клиента. Важно уважать его способы, его жизнь, его реальность. Не нужно добиваться какой-то сердечной близости, потому что здесь легко попасть в контрпереносные вещи. Важно уважать то, как человек пробует устраивать свой опыт, как он держит себя, сохраняет достоинство, ищет.

Три соответствующих источника — это полевая парадигма, диалогическое основание и феноменология. А три составные части — ответственность, осознанность и способность быть здесь и сейчас.

Философская идея здесь очень простая: мы целостны. Тело, эмоции и мысли не существуют отдельно друг от друга; они взаимосвязаны и представляют собой нечто цельное. Для терапии это означает, что нам всё равно, с чего начинать. Важно то, что наиболее доступно клиенту в данный момент.

Если клиент в основном говорит об ощущениях или телесном дискомфорте, мы начинаем с тела. Если в фокусе эмоции — начинаем с эмоций. Если он рассказывает о своих представлениях, выслушиваем его представления. Но есть и стратегические вещи. Например, если мы начали с эмоций и решили, что их важно проявить и отреагировать, то после отреагирования нужно обратить внимание на тело: действительно ли процесс завершён. И точно так же важно, чтобы ситуация была осмыслена и интегрирована в остальной опыт.

До сих пор приходится сталкиваться с крайне упрощённым пониманием гештальттерапии: будто гештальт — это просто «прочувствовать», а значит, надо всё время спрашивать клиента: «Что ты чувствуешь?» Это вопрос, который порой ставит в тупик. Особенно когда клиент уже находится в глубоком переживании, а терапевт как будто вышибает его из этого переживания вопросом: «Что ты чувствуешь?»

На самом деле мы всегда имеем дело с целостным организмом. Холистическая идея — по сути, органистическая. Мы работаем не с отдельными фракциями. В тестовой психологии можно отдельно исследовать интеллект, эмоции, внимание, память. Но в реальности это не части человека, а проявления, репрезентации единого организма. Это очень важный момент.

Поэтому нельзя останавливаться только на отреагировании. Огромное количество терапий ведут в никуда, создавая иллюзию исцеления. Если человек эмоционально отреагировал, он действительно получает физиологическое облегчение: поплачешь — и иногда прекрасно спишь. Но это ещё не подлинный результат. Можно прокричаться, проплакаться, посмеяться, потопать ногами — а дальше что?

Берлс, кстати, в одной из последних книг перед смертью, хотя сам в определённый период был скорее шоуменом, очень обоснованно писал о своей тревоге за состояние современной психотерапии. Он считал, что всё должно быть проработано, то есть интегрировано также через опыт понимания и внутреннего лада.