Культура гештальт интенсива

Поскольку времени достаточно мало, мы не будем подробно обсуждать традиции гештальттерапии. Иногда в них важны объятия, речь, какие-то слова, но начнём с основного. Лекция будет посвящена двум вещам, перетекающим одна в другую. Сначала совсем коротко поговорим о базовой сущности гештальттерапии как феноменологической терапии, о том, что в ней работает. А затем перейдём к интенсиву и посмотрим на него, с одной стороны, как на уже устоявшуюся культуру в терапевтическом мире, а с другой — как на добрую, хорошо найденную и отточенную форму для обучения, практики и терапии.

На терапию можно смотреть очень по-разному: существуют разные терапевтические модели. Терапевтический мир давно перестал быть прагматичной и ограниченной историей, где терапия являлась частью медицины и использовалась для лечения патологии. Сейчас он настолько широк, что знаменитая фраза «психотерапия слишком хороша, чтобы принадлежать только больным» уже давно реализована в культуре. Огромное количество людей идут в терапию не столько за лечением, сколько за улучшением качества жизни и отношений.

Когда-то это произошло с психоанализом: он вышел за пределы клинического поля и стал частью культуры, кинематографа, изобразительного искусства, дизайна, эстетики, философии. То же происходит и с психотерапией. Но какую бы модель ни исповедовали, психотерапия всё равно остаётся помогающей деятельностью, где один человек или группа людей помогает другому человеку. Поэтому возникает вопрос: что именно является агентом изменения в терапии?

В разных терапевтических подходах агенты изменения различны. В когнитивно-поведенческих стратегиях, как и в их предтечах, например рациональной терапии Дюбуа, таким агентом становится обнаружение и коррекция логических искажений. Человек выстраивает свою логику безопасности, опасности, угрозы, стыда и всего прочего искажённым образом, а терапевт помогает ему эти искажения заметить и по возможности скорректировать.

В суггестивных стратегиях — от классического гипноза до вариаций эриксоновского гипноза — агентом изменения становится внушение. Гипнолог формирует программу, которая в обход сознания работает с эмоциональным полем человека: упорядочивает его, уменьшает излишнюю тревогу, страх, необоснованную тревогу и тем самым вторично меняет поведение.

Есть и групповая терапия — не обязательно профессиональные гештальтистские или роджерианские группы, а групповая терапия вообще. Поскольку любая группа является своеобразным микрокосмом, моделью жизни и социума, сами по себе длительные взаимодействия в группе при чутком руководстве фасилитатора создают условия для преобразования патологических жизненных конструкций. Человек начинает лучше коммуницировать. В телесно-ориентированных практиках агентом изменения становится естественная связь телесных процессов с психикой.

В гештальттерапии, как и вообще в феноменологической терапии, агентом изменения является непосредственный опыт, experience. Я помню ещё брежневские призывы передавать молодым людям передовой опыт. Но в этом смысле опыт передать невозможно: его нужно прожить. Нельзя просто взять чей-то опыт себе; необходимо, чтобы проживание произошло здесь и теперь.

Отсюда возникает важность непосредственного переживания аспектов жизни прямо здесь и сейчас, в коммуникации, на границе контакта. Весь теоретический аппарат гештальттерапии связан именно с этим: и понятие границы контакта, и пресловутый awareness, и тот труднопереводимый термин, который Гюрджиев называл чувством знания. Мы живём непосредственным опытом, а не знанием.

Мой любимый пример: все здесь, вероятно, образованные люди и знают, что Земля круглая, или почти круглая. Но кто из нас непосредственно жил на круглой Земле? Встаёшь — она плоская, едешь — плоская, даже поднимаешься на самолёте — она остаётся плоской, лишь слегка закругляясь. В реальном опыте мы живём на плоской Земле, хотя знаем, что она круглая. Мы знаем, как движутся Солнце и Земля, изучали астрономию, но в непосредственном опыте Солнце выходит с одной стороны, заходит с другой и удивительным образом утром снова появляется там, где появлялось вчера. Гештальттерапия занята именно реальным непосредственным опытом.

Именно из этого эмпирически родилась форма обучения терапевтов и супервизоров, а также терапии как таковой, которую мы называем интенсивом. Этой формой мы обязаны Джиму Симпкину, одному из классиков гештальттерапии. Симпкин был очень интересным человеком и буддистом. Форму интенсива он взял из буддийских ретритов, немного её переработал, и затем она распространилась в гештальттерапевтическом мире. В этой форме нас ждёт длительный, волнующий, увлекательный и непосредственный опыт.

Буддийские ретриты, конечно, не очень похожи на наше мероприятие. Там люди мало разговаривают друг с другом, больше погружаются в себя и пытаются заметить, осознать, что с ними происходит, используя для этого разные искусственные методы и способы. Но сказать, что это совсем не похоже на интенсив, было бы неправильно. В гештальттерапии тоже постоянно присутствует важная часть — внимание к тому, что с человеком происходит.

У человека нет какой-то единственной дороги, которую он обязан пройти, и нет правильного способа прожить интенсив. Нельзя сказать: делай вот так — и тогда эффективность будет высокой, а результаты окажутся запредельными. У каждого будет свой способ здесь жить. В этом реализуется одно из основных философских представлений о гештальттерапии: она является исследовательским, познавательным, экспериментальным процессом, а не просто лечебно-иерархическим.

Поэтому в гештальттерапии скорее приветствуется не термин «упражнение», а термин «эксперимент». Слово «упражнение» может вызывать школьную память: упражнение предполагает правильный ответ, учителя и возможность сделать что-то неправильно. В эксперименте нельзя ошибиться, потому что нет правильного и неправильного ответа. Есть опыт, который будет получен.

Это не отменяет действия. В гештальттерапии, в группах происходит огромное количество действий, но это действия не ради заранее известного хорошего и правильного результата, а действия как эксперимент. Мы пробуем разные способы коммуникации и неизбежно обнаруживаем, как в группе реализуются модели, мучающие нас в жизни. Мы снова повторяем их с другими людьми, с мужчинами, женщинами, тренером как авторитетной фигурой. Снова испытываем надежду, раздражение, страх, симпатию, замираем, стыдимся.

Но гештальт-группа любого уровня устроена так, что в ней можно пробовать находить другие пути. Можно через обратную связь группы замечать, как это выглядит со стороны, какое действие оказывает на других то, чего нам не хватает в жизни. Важна подлинная, непредвзятая обратная связь.

В последнее время мне нравится размышлять о терапии через идею постоянной изменчивости, движения и действия. Есть соблазнительный вариант, к которому люди периодически прибегают в жизни: оказаться в хорошем месте, спокойно сесть, лучше одному, а если не одному — то с прекрасными, специально подобранными людьми, успокоиться и в стерильной среде просто наблюдать, осознавать и находиться.

На интенсиве ситуация будет обратной. Вы будете переходить из одного формата в другой, вступать с людьми во взаимодействия и отношения. Интенсив ставит более сложную, но, на мой взгляд, более жизненную задачу: развивать осознавание и способность замечать происходящее в ситуации движения и изменений, когда нельзя всё отобрать и проконтролировать.

Сегодня клиенты встретятся со своими терапевтами, а терапевты — с клиентами. Вчера происходил выбор клиент-терапевтических пар. В таких ситуациях всегда возникает желание получить больше информации: узнать имя человека, город, из которого он приехал, услышать что-то о нём. Если бы человек сказал, что любит кошек и ненавидит собак, информации стало бы ещё больше — и, возможно, кто-то решил бы к нему не идти. Это естественное человеческое желание: спрогнозировать и проконтролировать ситуацию, уменьшить неопределённость и тревогу, которой сейчас, вероятно, довольно много.

Но по факту вы выбрали людей, которых увидели лишь внешне: как они выглядят, как одеты. Скоро вы с ними встретитесь. Это ситуация незнания и неопределённости, очень похожая на жизнь. Отношения начнут развиваться, и ценность индивидуального формата как раз в том, что можно в течение продолжительного времени, каждый день, наблюдать, как они развиваются и что при этом происходит с вами. В какие сложные места вы попадаете?

Терапия может быть весёлой, возбуждающей, но она бывает и сложной. Когда я попадаю с человеком в непростое для себя место, я могу испытывать тревогу, страх, злость, отвращение. В какой-то момент мне может начать казаться: «Господи, я выбрал совсем не того человека, это вообще не тот терапевт». Такое вполне возможно. И терапевт тоже может испытывать свои сложные переживания, потому что он не сверхчеловек и не какой-то особенный человек.

Терапевт отличается от клиента тем, что специально учится, овладевает определёнными навыками и развивает своё осознавание, чтобы помогать клиенту поддерживать и развивать его осознавание. На интенсиве есть три линии: клиент, терапевт и супервизор. Всё, что здесь происходит, реализует один из философских принципов гештальттерапии — анархический принцип.

Анархия здесь не означает хаос и вседозволенность, скорее наоборот. Это власть каждого, отказ от жёсткой иерархии, где у одного больше власти, а у другого меньше. У каждого здесь свои задачи: у супервизоров — задачи профессионального развития, у терапевтов — свои, у клиентов — свои. Никто никому не подчинён. Важно находить возможности договариваться, выстраивать границы. Поэтому так существенны конфиденциальность, границы и свобода.

Если говорить совсем просто, это процесс, в котором мы учимся друг на друге. Отсюда необходимость взаимного уважения и, не побоюсь этого слова, благодарности. Не стоит стрелять в пианиста: он играет как умеет. Терапевт может быть не очень, супервизор может быть не очень, но не надо стрелять в пианиста. Тем более не надо делать этого с клиентом: у клиента нет никакой задачи, кроме как быть. Ещё не хватало, чтобы клиент подстраивался под терапевта.

Нет другого пути научиться жить, кроме как опираться на опыт. Опыт в отсутствии другого превращается в путь в собственной башне из слоновой кости. Поэтому хорошо, что есть клиенты, терапевты и супервизоры — именно такие, какие они сейчас и здесь. Отсюда важны аккуратность, уважение и благодарность друг к другу.

Когда мы попадаем в напряжённые места, терапевтический процесс становится наиболее проявленным. Стремление быстро сделать себе полегче часто оказывается суррогатным и очень временным вариантом. Если что-то болит, самое простое — выпить сильное обезболивающее или наркотическое средство. Правда, быстро станет легче. Но другой вопрос: что будет дальше, что при этом происходит с организмом? В нашем случае — что происходит с психикой?

Иногда вы оказываетесь в группе, становится сложно, и возникает желание быстро себе облегчить состояние: например, опоздать на группу или вообще сегодня на неё не пойти. По сути, это примерно то же самое, что выпить обезболивающее. Может ли стать легче? Наверное, может. Но вопрос это не решает. Более того, часто это означает, что вы столкнулись с естественным сопротивлением, которое всегда возникает, когда мы от стандартного, привычного способа жизни переходим к чему-то другому.

Если вам трудно и вы чувствуете сопротивление, поверьте: это канон, выработанный десятками поколений психотерапевтов, — значит, вы на верном пути. Это и есть рабочая тревога. Если всё спокойно и вы просто идёте по стандарту, то нового опыта может не происходить. Настоящий опыт — это контакт с новизной, а любой контакт с новизной вызывает некоторую неопределённость относительно будущего и, соответственно, тревогу.

Тревога — первый признак того, что вы на верном пути. Не хроническая тревога, которая застряла и мешает жить, а именно рабочая тревога в новой ситуации. Поэтому мы и говорим, пусть это и избитая фраза: если плоховато, не очень хорошо, тревожно — приносите свою тушку на процесс. Дальше, слава богу, интенсив устроен, и супервизоры на интенсиве есть. Наша ответственность — разобраться, как с этим обходиться. Ваша задача — не спешить сваливать из опыта.

Мы говорили о групповом формате, о клиент-терапевтическом процессе. На интенсиве есть супервизоры, и вчера уже немного говорили о том, что пугаться их не стоит. В чём смысл супервизорской работы на интенсиве? Терапевт, хотя вы можете пока в это не верить, — это тоже человек. В гештальттерапии есть красивая и при этом верная фраза: терапевт работает с собой.

Это означает, что терапевт обращает внимание на переживания, возникающие у него в контакте с клиентом. А чтобы обратить на них внимание, нужно дать им быть: не блокировать, не подавлять, не прятаться в кокон «я супер-терапевт, я всё проработал, поэтому ничего уже не чувствую; просто внимательно вас слушаю и сейчас сделаю так, чтобы у вас всё было хорошо». Чтобы заметить свои переживания, терапевт заглядывает в себя, что-то переживает и затем может поговорить об этом с супервизором: что именно с ним происходит в контакте с клиентом.

И это не вопрос того, что должно происходить что-то правильное. Например, есть идея, что терапевт должен испытывать исключительно одно чувство — «эмпатию». Что это за чувство, вообще не очень понятно, я до сих пор не понимаю. Якобы терапевт должен только понимать и сопереживать. И если он чуть-чуть от этого отклонился — не понял, испугался, почувствовал раздражение, — значит, всё ужасно: не терапевт, кошмар.

При этом многие понимают эмпатию так: эмпатичный терапевт — это терапевт, который испытывает по отношению к моим переживаниям именно то чувство, которое мне хочется, чтобы он испытывал. Но в гештальттерапии это бесполезно. Если я страдаю и плачу, а терапевт говорит: «Слушай, я чувствую раздражение», — его могут назвать неэмпатичным. Хотя в аналитике любой хороший терапевт в этом смысле тоже очень эмпатичен: он испытывает чувство, он задет, просто его взгляд не совпадает с ожидаемым. И это вполне может стать основой для дальнейшего продвижения в терапии.

Ещё прямо скажу о супервизорах. Для многих клиентов их присутствие переживается очень болезненно. Многие головой уже понимают, что это не так, но всё равно чувствуют: вот есть старший терапевт, главный человек; мой терапевт здесь учится, а этот — самый главный. И потом этот главный скажет моему терапевту, что тот делает не так.

Но можно использовать другую метафору. Я изначально врач, поэтому она мне понятна. Представьте, что вы заболели и пришли к доктору. Доктор действительно хочет вам помочь и лечить вас. И он говорит: «Мне нужно лучше тебя понять и помочь тебе эффективнее, поэтому я направлю тебя на исследование, в лабораторию: посмотрим биохимию, рентген, КТ». Как вам это? Скорее всего, отлично: доктор вами занимается.

Супервизор для терапевта — это дополнительная лаборатория, ещё одни глаза, ещё одни уши. Поэтому, если с вами работает терапевт, который пользуется супервизией, слава богу: с вами работает не слепой терапевт. Так что, господа клиенты, только приветствуйте, если у вашего терапевта есть супервизия.

Теперь о конфиденциальности. Люди, которые сюда приехали, приехали в том числе для того, чтобы рассказать о вещах, которые их беспокоят в жизни, о той истории, которую они с собой привезли. Мы здесь не рождаемся заново: у каждого есть жизненная история, какие-то ситуации и так далее. Об этом будет говориться в клиент-терапевтических отношениях. Кроме того, что-то будет возникать прямо здесь, в отношениях между людьми.

Важно, чтобы всё это оставалось здесь и никуда не распространялось. Чтобы не было ситуации, когда вы переполнены переживаниями, выходите покурить или идёте в бар и начинаете рассказывать: «Мой клиент такое рассказал — кошмар, ужас». Или: «Терапевт рассказал, что у него в жизни было вот это. Что это за терапевт, если у него такая же ситуация, как у меня? Ужас-кошмар».