Становясь человеком «путешествие сквозь историю человечества»

Добрый вечер. Спасибо за возможность вновь обратиться к вопросу, который для меня важен, и попытаться выстроить теорию развития, согласованную с моей терапевтической практикой. Название этой лекции могло бы звучать так: «На пути к человеческому». Речь не о том, чтобы понимать развитие через достижение эффективности, оптимизацию ресурсов или выявление стадий. Скорее, стоит спросить себя о смысле, который мы придаём развитию, и о выборе, который мы совершаем в отношении развития.

Не стоит представлять развитие как нечто находящееся вне человеческого выбора, будто этот вопрос можно отделить от выбора совместной жизни, политических и социологических решений, которые мы принимаем. Я много лет работаю с детьми и младенцами и вижу, как с годами меняется отношение к детям. Эти изменения будто происходят сами собой, и мы принимаем их как очевидность, не задаваясь вопросом, что именно меняется. Наверное, это значит, что я становлюсь старым занудой, старым идиотом, стариком, которому следует оставить эти вопросы молодым поколениям.

Но я много работаю с родителями и семьями и пытаюсь побуждать их размышлять о логике своих образовательных решений. В конце концов, будущие поколения будут заботиться обо мне — и о вас тоже. Здесь есть и вполне эгоистическая цель: я надеюсь, что в тот день, когда окажусь зависимым и прикованным к постели, человек, который будет обо мне заботиться, сделает это по-человечески.

Это огромная тема, тем более что в гештальт-терапии я часто слышал: гештальт-терапия не является теорией развития, и заниматься этим не нужно. Однако уже в названии книги основателей, «Гештальт-терапия» Перла и Шутмана, в подзаголовке присутствует понятие развития или роста. Однажды я наткнулся на текст Фрисперза — предисловие, написанное незадолго до его смерти к английскому переизданию «Гештальт-терапии», — где он совершенно недвусмысленно писал, что много работал в своей жизни ради создания более человеческого роста. Значит, этот вопрос нельзя просто отложить в сторону.

Я хотел бы различить рост и развитие. Рост — это расширение потенциальностей, а развитие — то, что мы делаем с этими возможностями. Возьмём простой пример: ребёнок постепенно осваивает все возможности своей руки. Он открывает разные способы действия и отношения с её помощью: брать и отпускать, гладить и ударять, цепляться и царапать. Это относится к росту: открываясь миру, ребёнок открывает возможности своей руки.

Так же художник создаёт собственные цвета. Мы узнаём художников по использованным ими цветам: есть жёлтый Ван Гога, не похожий на красный Сезанна. Художники создали свои цвета. Подобным образом ребёнок создаёт все возможности своей руки. Но развитие — это ещё и то, что он будет делать этой рукой. Очень быстро обнаруживается, что нам приходится выбирать, как обходиться со своими возможностями и потенциальностями, в чём состоят наши силы и наши пределы.

Именно на этих двух уровнях мы будем спрашивать, каким образом рост и развитие становятся человеческими. Когда я говорю «становятся человеческими», я имею в виду, что быть человеком — не самоочевидность. Это наследие, которое нам досталось. Возьмём хотя бы погребения, захоронение мёртвых. Когда-то один человек, а вероятно, несколько людей, были привязаны к кому-то, захотели поместить его тело в определённое место, возможно, сделать ему подношения. Затем это передалось другим. В антропологическом смысле мы наследуем всё это человеческое измерение. И мы хорошо знаем: если оно может строиться, оно может и разрушаться. Мы можем утрачивать человеческое.

Поэтому размышлять о росте — значит открывать человеку все возможности, все способы быть. Более поэтично можно сказать: открывать человеку все его цвета. Это требует задаваться вопросами о средах, в которых мы живём: о качестве социальных и экономических сред, звуковых и тактильных ландшафтов, о качестве технических инструментов. Всё это участвует в формировании наших возможностей.

Например, для купания детей появились специальные опоры, в которых ребёнка можно на некоторое время оставить одного в ванне. Это функционально и удобно, но меняет саму связь с купанием. Такой технический инструмент меняет всё, что происходит, когда ребёнка держат в воде: как одновременно достать мыло, как не дать ему выскользнуть, все колебания, неловкости, постепенное обретение уверенности. Есть множество технических средств, которые упрощают жизнь, но незаметно, скрыто меняют способы отношений. Поэтому нужно спрашивать себя о технических инструментах, которые мы создаём.

Понятие развития, в свою очередь, заставляет спрашивать, что мы делаем со своими возможностями и своей силой. Есть различие между созданием возможности и её осуществлением. Это один из важнейших вопросов, которые возникают в науке: мы способны развивать чрезвычайно сложные техники, но должны ли мы непременно применять все эти техники? Возможно, в определённый момент нужно установить предел, сохраняя признание тем, кто их создал.

Какую же теорию развития и роста может предложить гештальт-терапевт? Мне кажется, здесь необходим радикальный разрыв с тем, что предлагается преимущественно: нужно изменить наше философское укоренение. Это не означает отменить другие укоренения как менее значимые, но означает сместить точку опоры.

Во Франции, как и здесь, мы во многом находимся под влиянием постсократической греческой философии. Эта философия задаёт цель, предлагает конечную направленность. А если есть конечная цель, мы вынуждены выбирать цели. Для Платона абсолютной целью было счастье. Мы захвачены этой философией целенаправленности, которая стремится совершенствовать поведение, всё время улучшать адаптации, оптимизировать и рационализировать. Алгоритмы сегодня в некотором смысле представляют собой вершину этой абсолютной устремлённости к оптимизации.

Нам стоило бы вернуться к философской опоре, более близкой к досократической мысли, связанной также с восточными философиями, а в западном мире — с феноменологией. Вместо философии, сосредоточенной на субстанции, на том, что есть, и на улучшении существующего, нужна философия, интересующаяся энергией, жизненным порывом и его преобразованием. Вместо поиска оптимизации мы оказываемся в поиске гармонизации.

Такая философия прежде всего вводит нас в опыт и предлагает признать, что первичный опыт — чувственный. Как живые существа мы испытываем воздействие, бываем затронуты и сами воздействуем на других. Это и есть первичное: чувственный опыт. Поэтому можно предложить мыслить экономику этого чувственного опыта. Каким образом мы создаём условия, чтобы он мог установиться? Каким образом создаём условия для его превращения в рассуждение, познание, представление? И как сделать эту экономику человеческой — то есть поставить вопрос о том, как мы живём вместе в условиях такого развития?

Чувственный опыт проявляется в сенсорных, эмоциональных, тонических состояниях — между расслаблением и напряжением. Это наш фон, наша основа для развития. Прежде всего мы чувствующие существа. Поэтому нам необходима среда, способная принять эту чувствительность и заботиться о ней.

Почему важно заботиться об этом первом моменте — о моменте вхождения в мир, удерживания, ношения на руках, окутывания? Чтобы чувствовать, различать всё, что можно почувствовать, создавать свои цвета, нам нужно исходить из состояния покоя. В терапии мы заботимся об этом времени: помогаем пациентам обосноваться в отношениях. Иногда этим практически и становится вся терапия — возможностью почувствовать себя спокойным, защищённым, включённым в отношения.

Предлагая человеку войти в отношения, мы, конечно, помещаем его в то, что можно назвать символической средой. Символическая среда — это среда, которая первоначально была грубой, но была преобразована человеком. Возьмём воду. У воды есть свои качества, и, чтобы соотнестись с ними, я использую символическую активность: исследую её, определяю её текучесть, отличаю её от сухой среды. Чтобы зачерпнуть воду, мне необходимо расположить руку так, чтобы она могла её удержать. Вода, которую я пытаюсь зачерпнуть, формирует меня как того, кто способен зачерпывать воду.

Но я могу захотеть плавать — тогда я осваиваю технику плавания. Могу захотеть использовать воду для производства энергии — и тогда мне нужно изучать физику, создавать турбины, производить электричество. А могу быть поэтом и создавать образы, стихи о воде. Вода становится символической средой, потому что требует от нас целой активности, чтобы вступить с ней в отношения.

Мы сами, как люди, тоже являемся символическими средами. Когда другой человек вступает с нами в связь, он вступает в отношения с символической средой. У нас есть определённые качества и привычки, собственная чувствительность, свой способ переживать эмоции, свои представления о мире. Чтобы встретиться с нами, другому нужно совершать символическую работу; и мы, со своей стороны, совершаем такую же работу, чтобы встретиться с ним. Когда мы ограничены в этой символической активности, нам становится трудно достигать других.

Вот почему я говорю об установлении как о первом моменте. Это способ начать соприкасаться со средой, которая станет символической: она поможет мне создавать мои цвета, узнавать, как мы связываемся друг с другом, как вместе создаём символы.

Я вспоминаю ребёнка семи-восьми месяцев, который пришёл в ясли. Он не переставал кричать. Воспитательница, ставшая для него значимым взрослым, старалась быть успокаивающей, обволакивающей. Но чем более расслабленной и мягкой она была, тем сильнее кричал ребёнок. Мы стали наблюдать семейную культуру, семейный ландшафт, и оказалось, что ребёнка носили и общались с ним в очень гипертоническом стиле: много напряжения, скованности, резких и внезапных жестов. Отношения в семье были хорошими, но таков был их семейный стиль: много стимуляции, много вторжений через стимуляцию.

Мы с командой предположили, что ландшафт, который предлагали ясли и эта воспитательница, был полной противоположностью привычному для ребёнка. Он терялся, потому что не узнавал себя и больше не располагал ресурсами, чтобы найти себя в спокойной, мягкой, удерживающей среде. У него не было ресурсов, чтобы войти с ней в связь, и он выражал это своей паникой.

Тогда мы сделали своеобразное политическое предложение: воспитательнице стоило стать немного более тонической, более резкой и внезапной. Для неё это было очень трудно, потому что шло вразрез с её представлением о хорошей среде: она была скорее мягкой и спокойной. Но она приложила усилия. И мы увидели, что ребёнок быстро смог найти себя в предложенной среде, где появилось больше резкости — разумеется, в очень мягкой форме. Он словно смог мобилизовать свои ресурсы, чтобы войти в отношения с этой средой. А когда ребёнок установил связь с нашим учреждением, воспитательница снова смогла расслабиться и предложить ему другой мир — более спокойный и тихий.

Этот пример быстро показывает, как дети создают собственные цвета в зависимости от первых ландшафтов, в которых они живут. Но я встречал то же самое и в геронтологии, а это говорит нам, что рост продолжается в любом возрасте. И это хорошая новость.

Я вспоминаю пожилую женщину, которая всегда с подозрением относилась ко всему, что могло бы быть слишком близким в уходе за ней. Она с недоверием относилась к любому уходу, к любому слишком человеческому, приветливому, мягкому приближению. Всю жизнь она боролась за сохранение автономии, стремилась всё делать сама. Но в какой-то момент её тело сдало, и она больше не могла справляться самостоятельно. В течение месяца или двух эта женщина пребывала в панике. У неё больше не было ресурсов для отношений. Она не могла оценить заботу о себе: для неё это было насилием. Мир мягкости, внимательного ухода, возможности на кого-то опереться был ей незнаком. Всю жизнь она опиралась только на себя.

Понадобилось три-четыре месяца, чтобы эта женщина вдруг открыла — словно другой мир, — что позволять о себе заботиться, позволять себя поддерживать и нести очень приятно. Она стала получать от этого всё больше удовольствия. Мы даже предполагали, что она продлила свою жизнь, чтобы и дальше переживать это удовольствие, потому что дошла до крайнего истощения жизненных сил.

Если мы хотим предложить принимающую среду, среду, на которую можно опереться, то потому, что считаем: именно от этой опоры мы начинаем открывать и исследовать мир. Поэтому для нас важны все теории привязанности, все теории связи. То, как я создаю надёжную связь, позволяет мне исследовать мир; эта связь становится опорой для исследования. А исследовать мир — значит создавать свои цвета, создавать рост.

В скобках замечу: думаю, вы слышите здесь и отголосок разговоров об экономике наций и стран. Во всяком случае, во Франции мы одержимы идеей создания роста. Но вопрос в том, что мы будем делать с этим ростом. Для человека всё так же: можно развить огромные способности, огромные возможности, но в какой-то момент возникает вопрос — что с ними делать?

Итак, мы дали опору: человеческое сообщество дало опору, сопровождало человека, чтобы он создавал свои цвета, исследовал все возможные пути. Теперь человеческое сообщество должно дать опору для желания чего-то, то есть для желания Луны. Детям часто говорят: «Ты хочешь Луну». Не знаю, говорят ли так у вас. Нередко это произносится с некоторым пренебрежением или даже унизительно: «Ты хочешь Луну, ты меня раздражаешь». Но хотеть Луну необходимо.

Почему это необходимо? Потому что для ребёнка, который хочет Луну, Луна становится символической средой. Он прекрасно знает, что не сможет достичь Луны, что мы не сможем снять для него Луну с неба. Но если мы бережно относимся к его желаниям, это должно дать ему желание двигаться. Это желание должно оживлять его жизненный выбор. Поэтому нужно, чтобы наши дети хотели Луну, при условии, что мы достаточно быстро поможем им расстаться с иллюзией: Луну никогда не получают.

Желать — значит утверждать себя. Утверждать, быть кем-то, вступать в действие. Поэтому человеческая группа должна также заботиться о желаниях и признавать желания других.

Это возвращает меня к трём периодам жизни — или к четырём, если добавить старость. И на этом я закончу, хотя, несмотря на множество сокращений, я уже вышел за рамки времени. Детство стоит мыслить не как возрастной период, а как состояние, как расположенность. Что такое детство? В идеале это момент, когда я нахожусь в безопасности и могу открывать, исследовать мир, учиться. Я должен быть любопытен к миру. Поэтому для детства нет определённого возраста: у нас должны регулярно быть моменты детства.

Детство — это ещё и доверие фильтрам. Что такое фильтр? Это люди, которые нас окружают. Именно они становятся фильтром: защищают нас и открывают нам мир. Конечно, когда мы ребёнок — и нам не следовало бы этого бояться, — мы принимаем существование фильтров.

Затем наступает второй период — подростковость. И здесь тоже я бы не хотел запирать подростковость в промежутке между десятью и семнадцатью годами. Подростковость нужно видеть как момент, как состояние. Нам необходимо регулярно быть подростками. Что такое подростковое состояние? Это как раз пересмотр фильтров, желание исследовать и открывать мир, выбирая собственные фильтры. Это вовсе не плохое состояние. О нём нужно заботиться, потому что именно в подростковости, как мы видим, находится запас нового. Если мы хотим создавать новое, нам нужно заботиться о моменте подростковости.

А что же тогда значит быть взрослым? Иногда всё-таки нужно быть взрослым. Взрослость — это тоже не возраст, а состояние. У взрослых людей есть важная функция: они должны заботиться о состоянии детства и о состоянии подростковости. Поэтому им нужно интересоваться тем, какой ландшафт, какой мир они предлагают. Они должны задаваться вопросом о технических продуктах, которые создают, о том, что сохранится, о том, что такое человечество и что значит быть человеком.

Вероятно, функция взрослого — если оставить в стороне терапевта — состоит в том, чтобы дать возможность воплощать отношение к миру, иметь чувствительность, быть признанным в своих эмоциях, представлениях, воображаемом, фантазиях. Взрослый мир должен передавать одну важную вещь — инаковость. Не существует человеческого сообщества, которое могло бы отложить в сторону другого, вопрос другого.

Поэтому взрослый не обязан быть рассудительным. Это не имеет ничего общего с серьёзностью и рассудительностью в духе: «Когда станешь взрослым, поймёшь». Важная функция взрослого — заботиться о детстве и подростковости.

Вот такое представление о росте и развитии я предлагаю для гештальт-терапевта. Это означает, что, находясь рядом с пациентами — с детьми, подростками, взрослыми и даже стариками, — я интересуюсь теми моментами детства, подростковости и взрослости, которые могут в них проявляться. То есть моментами, когда человек вдруг оказывается в доверии и может исследовать, открывать, рисковать новой эмоцией, новым ощущением, новой фантазией, новыми фантазмами; рисковать выбирать собственные фильтры и собственные модели, обращаться к моделям, которые я, возможно, хочу передать.

Я передаю модели, сам того не сознавая. Быть подростком в терапии — значит помогать пациенту замечать эти модели и отодвигать их в сторону, чтобы стало возможно исследование; при этом позволять им всё же существовать. А быть взрослым — значит заботиться о пациенте, о его опыте, поддерживать его выбор и вместе с ним проверять, действительно ли этот выбор включает инаковость, включает другого.

Потому что, как я говорил сегодня днём некоторым участникам группы, человек, который приходит в терапию, — это человек, пострадавший от отношений. А человек, который завершает терапию, должен обрести доверие к отношениям.