Юмор в терапевтической ситуации

Добрый вечер. Как смех может быть терапией? Это, может быть, необычная тема. Я начну с маленькой ситуации из философской книги, которую очень люблю. Когда рассказчик встречает Маленького принца в пустыне, тот говорит ему: «Когда ты будешь смотреть ночью на небо, я буду смеяться на одной из звёзд. И тебе будет казаться, будто смеются все звёзды. Ты увидишь звёзды, которые смеются. Ты откроешь окно — просто для удовольствия, — и твои друзья удивятся, что ты смеёшься, глядя на звёзды. А потом ты скажешь им: “Да, это всегда меня удивляет”, — и они подумают, что ты безумец».

В смехе действительно есть что-то безумное. Он захватывает тело, прерывает другую деятельность: тело трясётся, сотрясается, словно не может больше удерживать себя. По-французски мы говорим éclat de rire — «взрыв смеха». В этом есть что-то вулканическое: смех взрывается, размыкает мои границы, и движение становится общим. Мысль уже не может всё удержать.

Можно сказать, что смех — это тело, которое что-то делает и что-то претерпевает. Но для гештальтерапевта, которым я являюсь, телом является всё. Тело — это и сознание. Когда мы говорим о теле, мы говорим о нём в феноменологическом смысле: это всё, что позволяет мне чувствовать, двигаться, желать, страдать и умереть. Мысли, эмоции, чувства — это также возможности человеческого опыта.

Французский философ-феноменолог Жан-Люк Нанси говорит, что смех — это мысль, которая ускользает. Смех даёт мысли игру — в двойном смысле этого слова. В механике «игра» — это небольшой зазор, пустота, которая позволяет механизму двигаться. И это же слово обозначает занятие детей. Смех даёт мысли возможность двигаться, выходить за границы меня самого. Он позволяет почувствовать, что мысль не только во мне: наши тела связаны общим порывом, общим сотрясением, которое возвращает нас к общей человечности и общей конечности.

Тело, которое смеётся, хрупко и открыто всему. Возможно, оно смеётся над собой, над собственной уязвимостью. Я определяю себя как психотерапевта, но для меня не существует отдельной психики, отделённой от тела. Психическое — это тело. И так называемые психические болезни — это болезни тела. Терапия тогда состоит в создании условий, благоприятных для ремобилизации, для возвращения движения.

Винникотт спрашивал: к чему ведёт психотерапия? К двум людям, которые играют друг с другом. Если пациент не способен играть, задача терапевта — привести его в состояние, где игра снова становится возможной. Терапия может быть местом, где учатся играть. А игра даёт доступ к смеху.

Во французском языке слово jeu, «игра», связано с латинским словом, означающим шутить. Английское joke имеет то же происхождение. Шутка — это нечто, доставляющее удовольствие; шутить — значит получать удовольствие. А удовольствие — почва для смеха. Смех также выражает радость существования, удовольствие от того, что ты есть.

Основатели гештальтерапии брали играющего ребёнка как модель для описания развёртывания Self. У человека, переживающего депрессию, нарушается восприятие времени. Время кажется необратимым, и такое переживание замыкает пациента в его травмах, трагедиях, ошибках, в патологии свободы. Он оказывается пленником времени, из которого не может выйти.

Игра предлагает новое время. Она делает возможным то, что порой невозможно найти в остальной жизни. В игре настоящее способно всегда быть новым, прошлое не становится неизбежным настоящим, а будущее остаётся доступным. Время снова становится обратимым: его можно повернуть, переиначить.

Я говорю о духе игры и снова опираюсь на Винникотта. Он различал игру с уже установленными правилами — game — и игру, которая рождается во встрече с другим, игру «вместе», playing. Playing существенно отличается от game, у них разные функции. В терапии важно создать условия именно для playing.

Игра, в том разделённом удовольствии, которое она создаёт, действует как антидепрессант. Она ремобилизует энергию, предлагает альтернативу смертоносной неподвижности пациента. Депрессия погружает его в состояние заторможенности, иногда почти приближающее к смерти. Игра размораживает аффекты, стимулирует психику, закрытую страданием, и возобновляет творческий процесс.

Игра стимулирует движение и создаёт психическую, реляционную динамику — динамику, которая всегда происходит с другим. Страдающий, уснувший, заторможенный, замедленный пациент может пробудиться, потому что оказывается захвачен интерактивным процессом. Он уже не может полностью избежать динамики отношений и чувствует нечто, что толкает его к возбуждению. В этом сила игры.

Гадамер говорил: всякий, кто поддаётся воздействию игры, узнаёт, что такое опыт. Опыт — это событие, которое глубоко изменяет человека, переживающего его; это окраска целого способа отношения к миру. Такой опыт может дать пациенту ощущение, что жизнь стоит того, чтобы быть прожитой.

Другой французский психоаналитик, Франсуа Рустанг, старался рассмешить своих пациентов. Речь идёт о смехе над собой. Почему это может быть терапевтично? Смех над собой не судит и ничего не навязывает. Он имеет дело с тем, что есть, надеясь постепенно это преобразить. Он ни к чему не принуждает, ни в чём не уверен: он смотрит и забавляется.

Как привести к такой позиции пациента параноидального склада? Если кратко описать его способ быть в мире, то его жизнь оказывается под угрозой вторжения со стороны других. Но одновременно он боится потерять себя при отсутствии других. Он строит автономную систему мышления, не связанную с реальностью, и делает всё, чтобы её осуществить. Жизнь не имеет для него собственных границ и очертаний: она либо захватывает его, либо ему её не хватает.

Поэтому он развивает убеждённости, которые должны его удерживать и успокаивать. Неопределённость наполнена для него ужасом: другие могут его контролировать и угрожать тому очень хрупкому чувству себя, которое у него есть. Он никогда не находится на подходящей дистанции, не может нюансировать принятие и отказ. В отношениях с другим для него есть только триумф или поражение. Я бы сказала, что ему трудно дифференцироваться.

Смех над собой может стать возможным прежде всего через собственный смех терапевта над собой. Терапевт может выстроить такую позицию, которая послужит пациенту матрицей. Первый способ создать её — отказаться от собственных теоретических уверенностей. Если терапевт держится за убеждения эксперта, он оказывается на той же территории, что и параноидальный пациент. Поэтому важно немного отпустить свои убеждения, поставить под вопрос любую теоретическую формулировку.

Это тоже игра для терапевта: способность каждое мгновение отказываться от заранее готового понимания, играть и жонглировать возможностями. Конечно, не нужно превращать это в новый абсолют. Но необходимо оставить небольшое пространство сомнения. Если терапевт способен на это, у пациента тоже появляется возможность. Если же терапевт замкнут в своих убеждённостях и диагнозе, он что-то закрывает.

Второй элемент этой позиции — культивировать определённую наивность, смотреть на реальность и окружающий мир свежим взглядом, постоянно давать себе возможность удивляться. Такой взгляд есть у некоторых клоунов — словно детство является способом быть в мире. Для клоуна всё временно и непрочно. Он может задавать философские вопросы: «Почему вообще есть что-то?» и «Что я делаю здесь, среди всех этих вещей?» Это постоянное удивление. Мне кажется, терапевту важно культивировать его и в работе с параноидальным пациентом, и вообще в терапии.

Третий элемент — способность терапевта удерживать терапевтическую ситуацию, определённое качество присутствия. Такая опора необходима, чтобы не поддерживать паранойю. Возможно, параноидальный пациент приглашает нас задаться вопросом: как образуется реляционное тело, какое качество контакта возникает между нами?

Здесь важна телесность. Именно опыт, переживаемый из моего тела, даёт мне доступ к миру и позволяет строить другого. И наоборот, он даёт другому доступ к моему миру. Тело — это способ быть в мире. Поэтому терапевту необходимо внимать не только словам, но и практиковать чувствительное слушание, быть внимательным к чувственному в себе.

Перед пациентом параноидального склада уже не так важно спрашивать, соответствует ли то, что он строит, реальности или является проекцией. Терапевту не нужно бесконечно анализировать и исправлять проекции: правильно ли это, ложно ли, слишком ли много в этом чего-то. Вопрос в другом: какую роль эти проекции играют в качестве контакта? Нужно войти в сложность, в текстуру опыта.

Я родом из региона, где пьют много вина и развили науку о его вкусе — энологию. Есть разница между тем, чтобы сделать глоток вина, найти его хорошим, и заниматься энологией. Тогда на одном глотке мы задерживаемся, исследуем все вкусы, послевкусия, оттенки. И чем больше времени уделяем вкусу, тем больше открываем новых оттенков. То же самое происходит с опытом: нужно заниматься энологией момента, исследовать эффект того мгновения, которое сейчас проживаешь.

Такая работа позволяет пациенту расширять и умножать свои возможности интерпретации. Если у него появляется множество интерпретаций одного события, он уже играет с возможным, отходит от своих убеждённостей, обретает некоторую свободу. Он начинает экспериментировать с этой лёгкостью и учится терпеть неопределённость.

Речь идёт о том, чтобы постепенно приблизиться к этой возможности, почувствовать доверие к ситуации, позволить себе быть в ней и действовать. Возможно, это уже будет улыбка. Если параноидальному пациенту удаётся улыбнуться, это уже очень большой прогресс. Это может позволить ему выдержать проблему, сосредоточившись на том, кем он является в данный момент. Сосредотачиваясь на том, как он сам себя определяет, пациент заново очерчивает свои личные границы, раскрывает свои мысли и возможности, пытается найти правильную дистанцию.