Семинар Агрессия и конфликт в отношениях Взгляд гештальт терапевта

Меня зовут Евгения Андреева. Я практикующий гештальтерапевт, работаю индивидуально, веду группы разных форматов и работаю как семейный терапевт. Мы с Федором ведем разные совместные проекты, и у нас уже довольно большой опыт такой работы. Нам это нравится.

Мне близок подход, в котором я работаю. Этот семинар — попытка рассказать о теме через призму гештальт-подхода, а также через мою личную, человеческую и профессиональную позицию. Это будет творческий процесс: мы наметили, о чем хотим говорить, но нам было бы интересно слышать ваши вопросы и оставаться в диалоге.

Меня зовут Федор Конор. Я гештальтерапевт, в основном работаю с индивидуальными клиентами в частной практике, веду терапевтические группы и учебные программы, поскольку являюсь тренером Московского гештальт-института.

Тема, которую мы выбрали, для меня очень интересна. Слова «агрессия» и «конфликт» пронизывают жизнь и вызывают массу реакций. Часть из них вполне произносима вслух: люди говорят, что это страшно, неприятно, что они не любят ругаться. При этом смотришь на человека, который говорит: «Я не люблю ругаться», — а у него почему-то горят глаза. Эта оборотная сторона агрессии и конфликта любопытна, важна для терапевтической работы и для жизни вообще. Поэтому мы выбрали такую сочную тему.

Для гештальтерапии агрессия — одно из очень важных понятий. Когда Фридрих Перлз начинал разрабатывать свой подход, он много об этом говорил. Его первая книга называется «Эго, голод и агрессия». Когда я начинаю читать курс гештальтерапии в Институте психоанализа и спрашиваю людей, что они о ней знают, часто слышу: «Это что-то очень агрессивное, все гештальтерапевты страшно агрессивные, хлебом не корми — дай кого-нибудь фрустрировать и мучить». Это интересный миф о гештальтерапии.

Мы не будем начинать с большого знакомства, как обычно делаем на семинарах, а сразу начнем разговор. В процессе, пожалуйста, задавайте вопросы.

Когда Фридрих Перлз работал над идеей нового направления, он ввел любопытное понятие — ментальный метаболизм. Его идея состояла в том, что психика человека развивается на базе тела. В организме существует метаболизм: мы что-то получаем из окружающей среды, перевариваем, усваиваем, делаем частью себя, а что-то исторгаем. Так развивается телесная часть человека. Перлз предположил, что развитие и формирование психики можно описать через сходную аналогию: существует и ментальный метаболизм.

Поэтому понятие агрессии стало важным в его наблюдениях за тем, как человек живет и растет. Он наблюдал развитие младенца, для которого питание — жизненно необходимая составляющая. Без секса, возможно, можно обойтись, а без еды — нет. Перлз, видимо, хорошо это понимал.

Сначала ребенок получает питание, находясь в животе матери: через пуповину ему поступают необходимые вещества, и никаких активных действий для этого не требуется. Затем он присасывается к материнской груди и тоже получает все необходимое. Но потом наступает важный и отчасти драматический момент: у ребенка появляются первые зубы. С одной стороны, это прекрасно, с другой — маме бывает непросто.

С появлением зубов у ребенка возникает возможность взять кусочек внешнего мира — например, яблоко — и разгрызть его. Он может деструктурировать объект, прожевать, проглотить и начать переваривать. Перлз говорил, что здесь можно увидеть качество, которое вполне можно назвать агрессивностью. Ребенок берет нечто целое — яблоко или кусок яблока — и разрушает его. Это процесс разрушения.

В бытовом понимании слово «агрессия» обычно имеет более узкий смысл. Здесь же имеется в виду активность, направленная вовне, в мир, чтобы получить то, что мне сейчас нужно. Агрессия — это не только «дать кому-то в глаз». Когда мне неудобно, я хочу что-то изменить в окружающей среде: переложить телефон, переставить стол, попросить человека подвинуться. Мне неприятно, дискомфортно, и, чтобы это изменить, нужно проявить агрессию.

Если я говорю человеку: «Вы не могли бы пересесть?» — он до этого спокойно сидел, никого не трогал, а я вторгаюсь в его пространство и произвожу изменение, чтобы мне стало лучше. То, как человек получает подкрепление или, наоборот, отрицательное подкрепление в таких ситуациях, определяет его способность к саморегуляции: способность делать себе хорошо, создавать для себя комфорт.

Например, депрессия сейчас очень распространена. Если речь не идет об органических причинах, а тем более если у человека депрессивный характер, склонность к депрессивным реакциям, то в терапии часто обнаруживается, что ему как будто запрещено делать себе хорошо, заботиться о себе, направлять энергию вовне, чтобы что-то изменить. Его тенденция — остановить этот импульс и направить его на себя, тратить энергию на сдерживание и подавление собственной природной силы, природной агрессивности.

Я не переставляю что-то, не говорю человеку: «Сделай по-другому» или «Не делай так со мной», а удерживаю и подавляю себя. Если мое раздражение или недовольство связано с другим человеком, я могу говорить с ним так, будто все нормально, не показывать своего отношения или выражать его косвенно. Например, договориться о встрече и потом опоздать на полчаса, сказав: «Я совершенно перепутала время». Иногда время действительно путают, но иногда это становится устойчивой тенденцией.

Или меня что-то задело, я не говорю об этом прямо, а потом начинаю придираться: «Ты здесь не то сделал, там не то сделал». На это трудно ответить, потому что непонятно, что меня на самом деле беспокоит, пока я не говорю об этом прямо.

Есть еще частая ситуация: человеку разрешено сигнализировать, что ему плохо, но при этом он как будто ожидает, что другой сам догадается, чего ему не хватает, и все сделает. Ребенок может только кричать. В кино мама доктора просит послушать, как кричит ее ребенок, слушает и говорит: «Это плач номер четыре, он хочет есть». Хорошая мама. Но ребенок может давно вырасти, ему может быть уже сорок лет, а он все еще ходит и капризничает: ясно, что ему что-то нужно, но что именно — непонятно.

А ведь понять, что мне нужно и чего я хочу, — отдельная и непростая задача. Потом нужно понять, где это можно взять, посмотреть внимательно на другого человека: есть ли у него это вообще? Затем подойти и попытаться получить, причем другой человек может и не хотеть давать — нужно как-то с ним договориться. А можно просто кричать и кричать.

Это затрагивает важную тему. О гештальтерапии часто говорят: «Там очень важны чувства, все время нужно чувствовать и говорить о чувствах. Люди сидят в парах, спрашивают друг друга: “Что ты чувствуешь?”, и радуются, когда кто-то смог сказать, что чувствует». В принципе, это хорошо, но такое понимание психотерапии и гештальтерапии довольно печально.

Сами по себе чувства, даже если они опознаны или выражены, не имеют в терапии самостоятельной ценности. Если в ходе сеанса человек смог сказать: «Я злюсь», — это, конечно, хороший результат, потому что некоторым людям действительно трудно распознавать свои чувства. Но дальше начинается важная работа: если мы на этом остановились и просто обрадовались, непонятно, о чем загорелась эта лампочка.

Я часто привожу такой пример: злость — это лампочка на приборной панели, сигнал о том, что какая-то потребность не удовлетворена. Важно пойти дальше и разобраться: на кого ты злишься, за что, чего ты хочешь? Человек может выразить недовольство, сказать: «Я зол» или «Я обиделся», но злость остается индикатором того, что что-то не в порядке и что-то нужно поменять.

Поэтому, когда студенты-психологи спрашивают: «Что делать, если клиент злится?» — ответ такой: если он злится в социально приемлемых рамках, не кидает в вас чем-то тяжелым, то это вообще хорошая ситуация. Если клиент раздражается на вас, значит, он чего-то хочет от вас. Это уже прекрасный результат терапевтической работы: у него есть к вам обращение, стремление, какое-то отношение. Он надеется, что вы можете ему что-то дать.

Для меня важно сделать злость, агрессию и конфликт менее страшными. Часто мужчина и женщина в паре говорят: «Мы никогда не ругаемся, у нас очень хорошие отношения». Когда люди рассказывают: «Мы десять лет живем вместе и ни разу не ругались, у нас нет кризисов и споров», — это, конечно, сложная ситуация. Если говорить об отношениях в семье, в паре, и люди сумели выстроить систему, в которой совсем нет выражения агрессии, это не значит, что напряжения нет вообще.

От того, какие у меня есть формы выражения своих переживаний, зависит многое. Чем больше этих форм и чем они конструктивнее, то есть чем лучше они помогают мне получить то, что мне нужно, тем мне легче живется. Если я чего-то хочу и постоянно сталкиваюсь с тем, что люди реагируют «не так», если мне кажется: «Все меня обижают, говорят гадости, как только видят меня», — стоит задуматься. Люди обычно реагируют в ответ на что-то.

Очень часто человек сам бывает агрессивен, но по разным причинам этого не замечает. Он начинает замечать только ответную реакцию — и ему становится обидно. Ему кажется, что он хорошо относится к людям, всех любит, а они почему-то агрессивны по отношению к нему. Возникает сильное ощущение несправедливости.

Но что-то делать с этим можно, только если я понимаю, чем вызвала такое поведение. Если я отказываюсь это понимать, остается бесконечно жаловаться на ужасных людей и на то, как мне с ними плохо. Терапевт в такой ситуации может только посочувствовать: изменить ничего не получится, пока мы не начнем разбираться, что именно человек делает и какой вклад сам вносит в получение такого ответа.

Люди порой с удивлением обнаруживают, что тоже приложили руку к тому, что получили именно такую реакцию. Это снижает обиду и чувство несправедливости: я понимаю, что, возможно, чего-то не заметила, но в происходящем появляется больше соответствия и понятности.

Часто люди приходят в отношения с идеей, что кто-то другой делает что-то плохо или неправильно и его нужно поправить. Но при этом они очень взаимно обращаются друг с другом, хотя используют разные формы. Они бывают чрезвычайно комплементарны: все время делают друг другу что-то, поддерживающее этот сценарий, и сами выйти из него не могут, потому что не видят его. Поэтому приходится что-то обнаруживать, чтобы можно было двигаться дальше.

Один неблагоприятный сценарий — когда человек подавляет свою агрессию, не осознает ее или замечает слишком поздно. Есть и другой вариант, тоже довольно сложный, — аффект. Аффект — это очень бурная реакция: то, что в обычной жизни называют истерикой, скандалом, яростью. Человек действительно злится, гневается, впадает в ярость, выбрасывает огромное количество энергии, пугает и напрягает окружающих, а потом может и сам испугаться или стыдиться своей реакции.

Но в аффекте ничего по существу не происходит. Человек не находит объект, к которому в действительности обращено его чувство: аффект может быть направлен совсем не на того, кто оказался рядом. Он не говорит, чего хочет, не просит, не пытается решить ситуацию. В терапии, особенно когда мы работаем с проявлением агрессивности, важная задача — помочь человеку выдерживать больше напряжения в контакте с другим.

Иногда терапию понимают так, будто должно произойти что-то, после чего человек окончательно расслабится. Но ничего подобного. Если я подавляю агрессию, я избегаю напряженного разговора: промолчала, ничего не сказала, мне неприятно и плохо, я ничего не получила, но избежала встречи с другим человеком в напряжении. Аффективный вариант тоже позволяет избежать этого напряжения: как ребенок в магазине падает на пол и начинает биться в истерике, человек выбрасывает из себя все напряжение, но опять-таки ничего не получает.

Чтобы действительно говорить о том, что мне нужно и чего я хочу от другого человека, требуется другое усилие. Нужно взять на себя ответственность: я этого хочу, я прошу тебя об этом, я что-то для этого делаю. И такое состояние аффекта самому человеку часто бывает трудно понять. В терапии мы регулярно встречаемся с состояниями, в которых человек как будто ничего не чувствует: не понимает, что именно переживает, что его задело, на что он реагирует. При этом реакция может быть очень бурной физиологически: сердцебиение, прилив крови, сильное возбуждение. Это действительно пугает.

Я помню, как почувствовала это после рождения первого ребенка. Это был совершенно новый для меня опыт. В какой-то момент, когда ребенок капризничал или плакал, со мной происходило нечто такое, что я не могла на него смотреть. Мне было невыносимо: он плакал, у меня что-то не получалось, и это было ужасно. Я поняла, что как будто выхожу из себя, что не могу себя контролировать и мне нужно очень сильно себя удерживать.

Кажется, тогда я и пошла в терапию, потому что испугалась этого состояния. Потом я разбиралась, что именно чувствую и что со мной происходит. Похоже, актуализировались какие-то мои детские переживания — это часто бывает, когда рождается ребенок. Пока я не разобралась с этим и не смогла вернуть себе чувствительность, я не могла справиться с таким состоянием. Когда я что-то осознала и почувствовала, что именно переживаю, я смогла остановиться и делать то, что мне нужно, а не просто реагировать.

Люди часто выбирают друг друга неслучайно. В отношениях они могут немного подлечиваться друг от друга, но также выбирают партнера по комплементарности неврозов. У каждого есть какое-то уязвимое место, рана, и человек выбирает того, кто лучше всего в эту рану попадает. Партнеры периодически оказываются в знакомом сценарии, обычно неосознанно: один что-то сказал — другой определенным образом отреагировал, и они снова встретились в привычной для обоих точке.

При этом другой человек вполне может ответить: «Нет, я не буду этого делать. Я понял, чего ты хочешь, но делать этого не буду». Для отношений важна не только способность найти, осознать и выразить свою агрессию, но и способность ее сдерживать. В совместной жизни это необходимо: что-то мне не нравится, но я это выдерживаю, терплю. Без этого совместное существование людей, кажется, невозможно.

Если между людьми есть сильное расхождение, каждому приходится понимать, насколько для него это критично и может ли он с этим быть. Чем больше я могу терпеть в другом человеке, тем дольше и полнее могут быть наши отношения. Что-то я могу переносить, а что-то не могу — и в этом не обязательно есть моя вина. Скорее, это мое ограничение.

Например, я могу любить мужчину, быть к нему привязана, но при этом испытывать отвращение к тому, как он выглядит, если для меня его вес оказывается принципиально важен. Тогда приходится честно решать: если в отношениях много ценного, могу ли я с этим быть? Или не могу? Это драматическая сложность реальности. Есть вещи менее поверхностные и гораздо более глубокие, с которыми люди сталкиваются: они дорожат отношениями, но рядом с чем-то быть не могут, настолько это тяжело и настолько это им противоречит.

Это внутренний разговор с собой: насколько я могу быть в этой ситуации? Никто не решит это за меня. Я могу себя обманывать, говорить: «Ничего, зато он хороший человек, зато любит меня», — стараться не видеть проблему. Иногда она действительно не настолько критична. Но если она становится очень существенной, игнорировать ее трудно. Тогда люди могут разойтись или увеличить дистанцию, чтобы меньше с этим встречаться.

Важно и то, в какой форме выражается претензия. Если меня стыдят, предъявляют претензии, говорят: «Почему ты не готовишь? Что это такое? Я прихожу — дома никогда нет еды», — от меня, скорее всего, мало чего можно добиться, кроме злости, огрызаний и отказа что-либо делать. Особенно если я и так устала или считаю, что вообще не обязана готовить.

Но если выяснять, почему это так важно, может открыться другой смысл. Например, в семье человека любовь выражали через еду: мама не говорила «я вас люблю», не была особенно ласковой, но готовила и кормила всех, сажала за стол. Через еду многие мамы действительно выражают много заботы. Тогда за претензией «дома нет еды» может стоять переживание: «Когда я прихожу и вижу, что ничего нет, я начинаю волноваться, что ты меня не любишь, что мне не хватает заботы».

На такое уже можно откликнуться. Для одного человека еда — это просто еда: можно подойти, взять и приготовить или купить. Для другого она означает любовь, заботу, ощущение дома. Такие вещи часто нужно расшифровывать. Но они нередко остаются в форме претензий, и тогда начинается взаимный обмен обвинениями, в котором всегда найдется, за что упрекнуть другого.

Зависть тоже бывает разной. В народном языке говорят о белой и черной зависти; психологически можно говорить о здоровой и токсической. Токсическая, или черная, зависть возникает, когда я вижу у другого что-то, чего очень хочу сам, но ощущаю, что никогда не смогу этого получить: я не способен, он лучше меня, мне этого не достичь.

Тогда этот человек вызывает много злости. Во-первых, он постоянно напоминает о том, чего мне хочется, но чего у меня нет, — это само по себе фрустрирует. Во-вторых, и это, возможно, важнее, он все время как будто демонстрирует мне мою несостоятельность. Такая реакция часто связана с ударом по самооценке, с ощущением собственной неспособности и низкой ценности.

Зависть может возникать и между двумя преуспевающими людьми, например друзьями, каждый из которых успешен в своем деле. Возможно, им трудно радоваться тому, что уже есть у каждого из них, или успех другого все равно переживается как угроза собственной ценности.

Есть еще ситуация, когда невозможно прямо коммуницировать о сложных, неприятных вещах. Чем меньше я могу сказать что-то напрямую, тем соблазнительнее найти третьего человека, через которого можно передать свое сообщение. Например, я говорю что-то одному человеку, зная, что он, конечно, передаст это другому. В семье такое тоже бывает.

Помню, мы пришли в гости в одну семью, и девочка сказала: «Ой, папа пришел, у него опять шапка красивая». Я спросила, новая ли у папы шапка, а она ответила: «Да, папа покупает себе шапки без конца, а маме на колготки денег не дают». Я сразу поняла, что меня включили в эту ситуацию, что мне не нужно в ней участвовать. Откуда девочка это взяла? Естественно, от мамы.

Если между мужчиной и женщиной, мамой и папой, есть конфликт, в котором много злости, напряжения и потребности что-то прояснить, но они не могут этого сделать, ребенок может оказаться третьим в этой ситуации. Родители ругаются, ребенок пугается, и вдруг, например, тот, кто хорошо учился, начинает получать двойки вместо пятерок. Тогда мама и папа, которые избегают выяснять отношения друг с другом, начинают по очереди ругать ребенка: отчитывают, кричат, иногда бьют.

Что делает ребенок, не осознавая этого? Он разряжает напряжение в системе, сохраняет отношения между родителями. Есть понятие триангуляции: ребенок становится своеобразным спасителем семейной системы — конечно, очень большой ценой для себя. Другой вариант — он начинает болеть. Тогда родители объединяются через жалость, спасение, общую беду. В первом случае они объединяются через конфликт вокруг ребенка. Но сам конфликт между взрослыми не решается: за счет третьего происходит просто слив энергии.

Такая схема может продолжаться долго. Если в какой-то момент ребенок вырастет, уйдет или ситуация изменится, родителям может стать тяжело, потому что им придется столкнуться друг с другом напрямую. С одной стороны, жизненные изменения способны нарушать патологические схемы. С другой стороны, надо честно признать: патологические схемы в отношениях часто устойчивее здоровых.

Если людям удалось создать схему, в которой нет возможности что-то прояснять, они, по сути, не встречаются друг с другом. В гештальт-подходе понятие встречи очень важно. Люди не встречаются со своими реальными потребностями и желаниями, не показывают их другому, не сталкиваются с реальными потребностями другого. Такая схема обеспечивает своеобразную стабильность: отношения не развиваются, а как будто застывают в каком-то кризисном моменте.

Обычно патологическая схема рождается в кризисе, когда отношениям нужно перейти на следующую ступень, но это оказывается невозможно: не хватает внутренних ресурсов или внешней поддержки. Тогда все как будто костенеет и может существовать десятилетиями. Хрестоматийный пример — созависимые отношения, когда один, например, пьет, а другой бесконечно его ругает, лечит, спасает. Это очень крепкая семейная история.

Когда говорят о здоровых отношениях между мужчиной и женщиной, в гештальт-терапии важно аккуратно относиться к понятиям здоровья и нормы. Очень соблазнительно описать модель, которая нравится лично тебе, назвать ее здоровой, а остальных объявить неправильными и начать подгонять под эту модель. Поэтому для меня нет единственного образа здоровой и счастливой пары.

Я бы скорее описывал здоровье через развитие. Если отношения людей развиваются, если они каким-то образом встречаются, видят друг друга, могут что-то сказать и быть услышанными своим способом, — в этом есть потенциал и ощущение жизни. Со стороны это иногда может выглядеть странно, необычно и даже нездорово, но при этом между людьми происходит развитие.

Для меня важна возможность быть в отношениях собой, искренне присутствовать, не врать о себе и не вырабатывать специальный образ, чтобы меня приняли. Важно видеть, что другой человек готов видеть меня таким и быть со мной — с недовольством, радостью, чем угодно. И что я, в свою очередь, готов быть с ним. Тогда появляется больше свободы: приблизиться или отдалиться, о чем-то попросить, встретиться с отказом и суметь это пережить.

Отношения — сложная и динамическая вещь: мы все время меняемся, с нами постоянно что-то происходит, и каждый раз нужно заново что-то выстраивать. Иногда хочется, чтобы уже хоть как-нибудь все установилось, но один изменился — и опять нужно искать новый способ быть вместе. Поэтому говорят, что отношения — это работа: в них действительно требуется вкладывать энергию. Если есть желание эту энергию вкладывать, это важно.

Ребенок не всегда выражает злость из какой-то злобности; чаще он просто еще недостаточно психологически компетентен, чтобы понимать, что с ним происходит. Тогда взрослому полезно сказать: «Я вижу, что ты сейчас сердишься. Ты сердишься потому-то и потому-то». А дальше предложить способ выразить это чувство: «Когда сердишься, можешь топать ногами. Не нужно кусать Нину или маленькую сестру, которой больно и которая не может защититься. Давай лучше порвем бумагу».

Если этого не происходит, человек может переживать сильные чувства и не понимать, что именно с ним происходит. Иногда спрашиваешь человека: «Как ты?» — а очевидно, что он напряжен, расстроен или зол, но он отвечает: «Все нормально, я спокоен». Для терапевта важно помогать ему замечать происходящее: «Похоже, ты сердишься», «Ты, кажется, расстроился, у тебя слезы близко», «Ты сидишь, сжав кулаки». Так у человека постепенно образуются связи между телесными реакциями и тем, что они могут означать.

Это работа по научению и одновременно контейнирование. Терапевт как будто принимает и собирает переживание человека: не встает, не убегает из комнаты, не говорит: «Какой ужас, я приду, когда ты успокоишься». Часто именно так с человеком поступали в семье: отправляли в другую комнату и говорили, чтобы он возвращался только после извинений. А здесь с ним остаются, смотрят на происходящее вместе с ним, разговаривают. Для некоторых людей это уже очень много.

Часто люди не выражают злость, потому что боятся ее. Это бывает, когда мама или другие взрослые реагировали чрезмерно. Например, ребенок ударил кого-то кулачком, а бабушка начала кричать, что ей очень больно. Тогда ребенок может решить, что он чрезвычайно разрушителен и опасен для окружающих. В терапии важно, чтобы человек получал реальную реакцию на то, что он делает: не придуманную, правильную или схематичную, а настоящую реакцию терапевта. Тогда он может постепенно понимать, какое воздействие действительно оказывает на других.

Если говорить о том, разрушительна ли агрессия для самого человека, то она становится разрушительной, когда для нее нет подходящей формы выражения. Тогда она может приводить к депрессивным состояниям, аутоагрессии, самоповреждающему поведению. Человек может не специально, а как будто случайно постоянно причинять себе вред: ронять кирпичи на ноги, резать пальцы ножом. Когда злость удерживается, энергия все равно пытается найти какой-то выход.

Существует и культура взаимной агрессивности, особенно в некоторых корпоративных средах, где поддерживается идея бесконечного стресса. Люди, приходящие из таких компаний, часто находятся в тяжелом состоянии, и для их психического и физического здоровья это обычно имеет плачевные последствия. Насколько это эффективно для компании, сказать сложно. Возможно, в этом есть рациональное, хотя и несимпатичное зерно: если начальник кричит на подчиненных, он постоянно погружает их в стресс и мобилизует их силы. Человек, который уже отработал восемь часов и устал, может за счет резервов организма действительно продолжать работать.

Но вопрос в том, как долго это может продолжаться и какой ценой. Потом человек может прийти домой и сорваться на близких. Возможно, для него это выглядит как способ разрядить напряжение, но хорошему способу обращаться со своими чувствами он при этом не учится. Бывает и обратная ситуация: стресс, который человек не может выразить на работе из-за корпоративной культуры или страха сказать коллеге или начальнику: «Что ты со мной делаешь?», он приносит домой и размещает на родных.

Если стресс возникает на работе, а человек разряжает его дома на родных, ситуация отличается от той, где диалог хотя бы частично возможен с коллегами. Бывает, что там, откуда приходит агрессия и злость, диалог невозможен, а возможность разговора есть только дома, там, где человек срывается. Если ситуация действительно безвыходная и человек вынужден оставаться там, где его категорически не устраивает общение, все зависит от того, умеет ли он жаловаться. Это может его спасать.

Он может прийти домой не для того, чтобы наорать на человека, а чтобы сесть рядом и сказать: «Блин, да вообще…» — и рассказать, что с ним происходит. Другой может ответить: «Да, задолбали тебя, правда», или: «Бедный ты». В какой-то мере это помогает, пока человека не отпустит. Получается не отреагирование на другого, а форма выражения себя: «Я правда был в сложной ситуации, мне было тяжело, я терпел это и прихожу к тебе жаловаться».

Это надо исследовать: есть индивидуальность, сформировавшаяся к данному моменту. Она складывается из жизненного опыта, опыта отношений, ситуаций, в которых я была. Поэтому на какие-то вещи я буду реагировать особенным образом. Моя задача — донести до партнера, что для меня особенно значимо, а его задача — донести это до меня.

Например, у меня может быть опыт отвержения, и тогда я болезненно воспринимаю отказ. Когда мне говорят: «Нет, я не хочу», для другого это может ничего не значить, а для меня это тяжелая ситуация. Я могу сказать: «Слушай, у меня есть такая особенность: мне очень болезненно это слышать. Мог бы ты как-нибудь по-другому со мной об этом поговорить?» Дальше мы вместе ищем, как быть: может быть, говорить иначе или делать что-то еще. Но если я не скажу, я буду реагировать, а человек не поймет, потому что у него такого опыта нет. Для него это может быть совершенно нормально, и мы все время будем находиться в некоторой невстрече.

Когда мне не дают то, чего я хочу, возникает злость. Но есть и обратная сторона: когда мне навязывают то, что мне не нравится. В такой ситуации начальным переживанием, скорее всего, будет отвращение. Если мне чего-то дают чрезмерно — например, чрезмерно заботятся обо мне или навязывают что-то, — я сначала чувствую отвращение. И если у меня нет возможности его реализовать, то есть отодвинуть то, что мне не подходит, тогда я начинаю злиться.

Например, мне дают четвертую тарелку борща в гостях, уговаривают: «Ну еще, вкусно, поешь», хотя я уже не могу. Я говорю: «Нет, спасибо, я сыт, я уже наелся», а на меня обижаются: «Как ты мог нас обидеть?» Вот здесь возникает злость, потому что нарушаются мои границы. Я пытаюсь реализовать нормальную функцию отвращения, а мне не дают этого сделать.

Часто злость вторична: я испугалась и разозлилась, мне стало стыдно и я разозлилась, я обиделась и разозлилась, я почувствовала отвращение и разозлилась. Злость человек может хорошо распознавать, а потом, если спросить, что за ней стоит, выясняется, что там есть другое переживание. Это важно замечать.

Ситуация с отвращением очень тонкая и непростая для отношений; она часто становится причиной скрытого напряжения и конфликтов. Злость тоже табуирована, но о ней все-таки говорят, сейчас она больше легализуется. А сказать человеку: «Когда ты так делаешь, я чувствую к тебе отвращение», — гораздо сложнее. Это очень социально запрятанное, табуированное переживание. Неприятно быть отвратительным или делать что-то отвратительное, но отвращение важно для регуляции отношений.

Какие-то действия, которые один человек совершает для другого, могут быть чрезмерными: чрезмерная забота, чрезмерная опека. Необязательно говорить грубо; можно сказать мягче: «Спасибо, мне уже достаточно», «Мне этого не хочется». Но иногда за таким простым отказом стоит то, что человек уже очень устал от навязываемого ему.

Агрессия возникает сама собой, но может усиливаться нашими мыслями: когда мы начинаем себя накручивать, снова и снова прокручивать ситуацию. Возникает вопрос: можно ли это регулировать, просто не думая об этом? Но умеете ли вы одним усилием перестать думать о том, о чем уже много думали и с чем связано много чувств? Это бывает сложно. И еще вопрос: нужно ли это делать?

Здесь важнее говорить об осознавании. Если меня мучают мысли, если возникает мысленная жвачка, я все время концентрируюсь на ситуации и завожусь, то в гештальт-терапии это связывают с незавершенной ситуацией. Обычно был некий импульс, потребность, которую я остановил. Я хотел кому-то что-то сказать, но не сказал. Потом неделю думаю, что бы я ему сказал, злюсь на него; он не отвечает, и я злюсь еще сильнее. Незавершенность действия оставляет энергию внутри, и она существует в зацикленном режиме.

Тогда задача — каким-то образом развернуть этот процесс. В терапии, в терапевтических группах человеку предлагают развернуть свернутое действие в контакт, сказать то, что он не сказал. Если бы ты мог сказать — скажи. Человек проговаривает это. Он может возразить: «Все равно другой не изменится, все равно меня это будет заводить». Но важен другой момент: когда я осуществляю действие, здесь особенно важна телесность. Если я говорю или действую каким-то образом, я затрачиваю энергию, которая до этого существовала внутри в зацикленном режиме. Мне уже становится легче, потому что я ее реализовал.

Я могу не получить желаемого результата и действительно переживать, что чего-то не получил, что мне чего-то не досталось. Но, по крайней мере, разворачивается этот свернутый процесс. Важно развивать навык оставаться с человеком в конфликте или напряжении, не заканчивать все немедленно. Я могу пока оставить ситуацию, не говорить сразу, не требовать немедленного разрешения и просто быть с этим. Кто-то может злиться на меня и не может сейчас перестать злиться — и я могу это выдерживать.