Динамическая концепция личности в гештальт-терапии

Давайте я поставлю напоминание, а то увлекусь и слишком много расскажу. Тема, правда, очень большая, и с тех пор, как я открыл для себя этот взгляд на особенности личности, на работу с личностными характеристиками человека, многое изменилось.

Начинал я как исследователь шизофрении и двенадцать лет занимался коммуникацией в этой области. Работал тогда в Институте психиатрии Академии медицинских наук у Андрея Владимировича Снежневского, который при мне стал Центром психического здоровья. И, конечно, то, что относилось к шизофрении, постепенно стало распространяться для меня на всех. Это естественно: всякий специалист, занимаясь чем-то одним, понемногу расширяет это поле. Но опыт был очень полезный, потому что я многому научился у испытуемых, у пациентов. Эти люди живут в особых условиях, им приходится защищаться от коммуникативной перегрузки, знакомой практически всем психологам, врачам, педагогам — всем, кто имеет дело с людьми.

В какой-то момент я отошел от этого направления и некоторое время работал с зависимостями, с самыми разными их вариантами. И точно так же постепенно стало понятно, что все, конечно, зависимы. Вопрос в том, что они с этим делают и каким образом это формируется. Зависимость совершенно естественна. Но это вошло в некоторое противоречие с предыдущим пунктом: как же так, у людей одновременно и черты зависимости, и шизоидные черты?

После того как я стал все больше работать в частной практике, основной поток клиентов составляли люди с нарциссическими расстройствами личности. И тут тоже постепенно стало понятно, что нарциссы-то все: чуть что — полезть в конкуренцию, обесценить. Более того, и у меня самого есть и первые, и вторые, и третьи черты, все эти блоки. Тогда мне пришло в голову, что на самом деле это особенности одного и того же человека. Просто у некоторых людей какие-то из них становятся настолько давлеющими, что другие за ними почти неразличимы.

У каждого есть нарциссические периоды и нарциссические особенности. У каждого есть особенности, связанные с тем, что сейчас называется пограничным расстройством личности, — с отношенческой моделью человека, для которого отношения имеют первостепенное значение. И, конечно, шизоидности тоже хватает, причем ее становится все больше. Когда я начинал работать в клинике, в 1978–1979 годах, песни Гребенщикова и «Аквариума» звучали как совершенно сумасшедшие: «Разорванная логика, как это можно понять, какие метафоры?» Конечно, болезнь. Сейчас я уже много лет слушаю их, и мне часто кажется, что все это очень просто, иногда даже примитивно. Все стало ясно и понятно. Видимо, за это время мир стал несколько более шизофреническим. По крайней мере, чтение новостей, переход от одной новости к другой точно создает ощущение всеобщего помешательства.

Прежде чем перейти к метафоре, сделаю одну сноску. Когда мы что-то рассказываем, мы пытаемся создавать друг у друга образы, поэтому пользуемся метафорами. Художественная, литературная или научная метафора — все равно метафора. Сравнения и художественные метафоры ничуть не хуже научных: они так же позволяют другому человеку представить себе, о чем идет речь.

Для себя я нашел метафору Змея Горыныча с тремя головами. Когда появляется другой такой же Змей Горыныч, эти головы определенным образом включаются в дело. Условно шизоидная голова обращается к шизоидной голове другого человека. Если у другого эта голова достаточно развита, они уходят в рационализацию, размышления и мало продвигаются. Чтобы двигаться, нужно в достаточной степени покормить все три головы.

То же происходит, если со стороны клиента возникает условно пограничная, отношенческая голова: она апеллирует к такой же отношенческой части терапевта. Это может стать длительной и бесперспективной формой работы, которая не особенно продвинет терапию: люди будут просто обсуждать отношения. Чтобы двигаться, нужно перейти к другой части, покормить другую голову.

То же относится к нарциссической части. Например, клиент начинает сильно льстить терапевту, описывает его как очень знающего, продвигающегося вперед, великого человека. Терапевту, естественно, хочется в это поверить, сделать что-то важное и великое, сохранить лицо, поддержать корону. Но ничего особенного из этого не получается: та же конкуренция движется дальше к последующему обесцениванию и отказу от работы. Или клиент начинает сильно конкурировать с терапевтом в споре, а тот в ответ тоже спорит. Получается конкуренция двух нарциссов: кто кого победит. Если побеждает терапевт, это может означать только то, что его личностное расстройство тяжелее, чем у клиента. Такое тоже довольно часто бывает.

Я стал наблюдать, как эти проявления человеческого поведения, размышлений и личности сменяют друг друга во время контакта. Стало понятно, что сначала идет фаза ориентировки и обеспечения безопасности, затем мы переходим к привязанности: пытаемся привязать к себе какой-то объект, зафиксировать его, чтобы он никуда не делся. А потом с этим объектом или субъектом пытаемся что-то делать, манипулировать. Постоянно происходит смена фаз: сначала работает одна голова трехголового дракона, потом вторая, потом третья.

Это происходит в индивидуальной работе, в индивидуальных сессиях, и это универсальный рисунок того, что в гештальт-терапии называется циклом контакта. Цикл контакта — один из фундаментальных камней гештальт-терапии: после того как он был описан, стало понятно, за что может держаться гештальт-терапия.

То же самое происходит в группе. Сначала нужно сориентироваться, затем обнаружить похожие вещи, привязаться друг к другу, найти вопросы и темы, которые важны и связывают людей, выстроить отношения. А потом постараться эти отношения немного изменить — это и называется групповой динамикой. Динамический цикл контакта обнаруживается везде.

Здесь нужен еще один переход — к пониманию психических расстройств. Существует масса теорий, но частнопрактикующий психолог в основном имеет дело с адаптированными людьми: с теми, кто может оплатить его работу и нанять специалиста, а не наоборот. Это достаточно успешные люди. Поэтому говорить о тяжелой болезни, нарушающей жизнь человека, довольно сложно. Чаще мы имеем дело с расстройствами системы защиты и адаптации, которые больше всего похожи на иммунные расстройства. В этом смысле удобна иммунная модель психических расстройств.

В норме мы постоянно встречаемся с разными сложностями. Например, мне сейчас приходится рассказывать о хорошо знакомой теме после длительной дороги из Симферополя с пересадками. Это объективные обстоятельства. Но у меня есть способы лучше структурировать рассказ, поддерживать собственный интерес, высказывать более или менее ясные вещи, а также механизмы, позволяющие все-таки это действие осуществить. То же есть у большинства людей, справляющихся с трудностями.

Моя трудность в данном случае — усталость после переезда и смена обстановки. Но нас может выводить из себя неожиданность, яркое освещение и множество других вещей, к которым приходится приспосабливаться. У нас работает масса механизмов, позволяющих адаптироваться, находить свой путь и свое место. Но временами эти механизмы по тем или иным причинам перестают работать.

Поскольку я летал самолетами, я наблюдал людей, которые очень боятся лететь, хотя, казалось бы, самолетами летают все. Когда они боятся, то чаще всего как-то регрессируют, ведут себя немного по-детски: возят с собой мягкие игрушки, стараются не смотреть в окно. Это различные приспособительные реакции. Проходит опасный эпизод — и человек возвращается в нормальное состояние.

Жизнь периодически подбрасывает ситуации, которые нас расщепляют: приходится справляться сразу с несколькими задачами. Например, летит молодая мама с дочкой. Дочка боится, мама тоже боится, но маме нужно успокаивать дочку. Поэтому она отодвигает свой страх, а он выражается, например, в раздражении или преувеличенной заботе о ребенке. Мы часто оказываемся в обстоятельствах, где сталкиваются две программы: бояться за себя и успокаивать дочку. С этим постоянным расщеплением нам приходится иметь дело.

Даже когда я проговариваю про себя какой-то текст и думаю его, он звучит для меня одним образом. После того как я его произнес, это уже другое, и мне приходится с этим иметь дело. Мы постоянно должны интегрировать свою деятельность: собраться, понять, что именно сложно, какие есть обстоятельства, с которыми мы справляемся. Эта постоянная работа и есть основная, условно шизоидная, работа — работа про безопасность и интеграцию.

Сейчас часто видно, как люди физически не успевают интегрироваться: слишком много информации, обстоятельств, встреч. То, что раньше я понимал как расщепление, теперь я скорее понимаю как отсутствие интеграции, как отсутствие достаточной возможности дать человеку синтегрироваться.

Я эпизодически наблюдаю это у клиентов. Человек приходит на первую консультацию и сразу пытается перейти к сути, как можно скорее что-то делать. Он сам себя торопит и подгоняет. Мне приходится его останавливать: подождите, спокойно сядьте, выдохните, осмотритесь; если нужно, спросите что-нибудь обо мне. Посмотрите, удобно ли вам здесь, может быть, стоит переставить или подвинуть кресло. Нужно специально притормозить этот поток жизни, который несется и будто требует от людей все делать слишком быстро. Кто-то это выдерживает, а кто-то не выдерживает и не может самостоятельно себя замедлить.

Поэтому в моей работе сначала важно обеспечить человеку оптимальный этап ориентировки, безопасности и интеграции. Затем — выделить главное, определить фигуру. При этом важно, чтобы фигура не была искусственной, чтобы я сам не спешил, потому что тоже подвержен этой общей болезни — как можно скорее определить, найти.

Наконец, третье — предоставить возможность для гештальт-эксперимента. В нормальной работе гештальт-терапевта возникают гипотезы, и дальше мы предлагаем человеку каким-то образом поэкспериментировать: воображаемым способом, посредством проговаривания каких-то вещей или взгляда на что-то с другой стороны. Экспериментальной части в последнее время, к сожалению, мало внимания уделяется во многих учебных пособиях. А это очень важная вещь. Когда я выбирал гештальт-терапию, решающей для меня была возможность не только что-то узнавать, но и пробовать, выстраивать гипотезы и проверять их.

Тем не менее 25 минут прошло, поэтому я, наверное, приторможу. Хочу поблагодарить за приглашение на эту конференцию. Двадцать лет — это действительно очень большой срок. Я первый раз в этом месте, мне тоже интересно, я пока ориентируюсь.