Супервизия профессиональной практики

Лекция Елены Колотьевской, супервизия профессиональной практики гештальт-терапевта, прочитана для Дальневосточного гештальт-сообщества в 2012 году.

Я скажу несколько слов о супервизии и ее экзистенциальном измерении, о супервизии практики. Мне кажется, это очень новое направление, которое, как и большинство вещей, начинающих хорошо и продуктивно развиваться, лежит на поверхности. Но по какой-то причине его долго никто не видит и не понимает, как с ним обходиться. А потом вдруг кто-то говорит: «Ага, так вот оно что». Собственно, об этом и шла речь, когда говорили о творчестве.

В этом нет особенного искусства в смысле создания каких-то совершенно новых форм. Это скорее создание формы, которое для меня очень сильно связано с философией гештальт-подхода. Невозможно выжить жизнь из готовой формы. Тогда мы берем структуру и пытаемся выжать из нее жизнь. Наверное, вы часто сталкивались с тем, что приходите в аудиторию с готовой мыслью и вдруг понимаете: настроение аудитории другое, жизнь сейчас не об этом. Но у вас есть структура, и вы пытаетесь из последних сил выжать жизнь из этой структуры.

Думаю, все, кто знаком с академическим преподаванием, знают это чувство: нравится или не нравится, но тема такая, и ее нужно дать. Это не значит, что так плохо. Это немецкая система обучения путем запоминания, передачи готового знания из уст в уста через межличностную коммуникацию, чтобы не нужно было каждый раз заново изобретать велосипед. В этом есть смысл: какое-то количество интроектов действительно невозможно каждый раз создавать заново. Неплохо знать историю возникновения понятий, корневые моменты образования научных школ, откуда что взялось.

Но вы не присутствуете при том, как все это происходило. Вы слышите от людей, которые сами этого тоже не видели, а услышали от других или прочитали в книгах. Поэтому такие знания надолго в голове не задерживаются. Они остаются, только если вы бесконечно их повторяете, например сами начинаете читать лекции, или если у вас очень хорошая память и вы все вызубрили. Но в вашем чувственном опыте этого нет. Вы знаете, что Выготский сказал одно, Леонтьев — другое, Жан-Поль Сартр говорил третье, но вы не видели их самих, не слушали их лекций и не понимаете, как у них в голове рождались эти мысли.

Приходится верить на слово — как сегодня на рынке я поверила женщине, сделавшей мне большие скидки, что у нее хорошие продукты, потому что она не продавец, а хозяйка этого дела. Так нам всем приходится очень многое принимать на веру. И возникает некоторая сакрализация знания: как будто если кто-то что-то сказал, то это и есть правда. Сохранилось большое уважение к печатному слову, еще со Средних веков: если в книге написано, значит, точно правда. Если в Ушед напечатали, то уж точно истина. Телевизору уже никто не доверяет, а книга остается последним источником доверия.

Но если посмотреть, какие книги продаются на лотках: «Как выйти замуж за миллионера», «Как достичь успеха за три дня», «Приходите к нам, заплатите огромные деньги, мы вас научим», «Через неделю будете так зашибать бабло, что все только будут на вас смотреть». Книга книге рознь. Среди этой огромной россыпи, которой пестрят прилавки, очень трудно найти что-нибудь вроде «Динамической психологии» Курта Левина. Посмотришь: умная книга, много формул — читать лень.

У нас много популяризаторской литературы. Например, «Мераб Мамардашвили за 43 минуты». Пожалуйста. Или не 250 страниц, а пять-семь страниц «Войны и мира»: основные характеры героев, основные вопросы, которые спрашивают на ЕГЭ, и так далее. Эта культура, к сожалению, сходит на нет.

Поэтому я с большой гордостью отношусь к нашей книжке Тоневой: там каждое слово в муках рождено. Чтобы такую книгу написать, нужно было работать шестнадцать или восемнадцать лет. Не потому, что она получилась очень хорошая, а потому, что я понимаю: она честно написана, выстрадана в аудиториях, со студентами, с группами, в контакте с глазами и людьми.

Если вы читаете или слушаете лекции того же Мераба Константиновича Мамардашвили, то понимаете: он читал их где-то в 1979 году, в Тбилиси или в Москве. Важно понимать, кому он читал, в какое время, что именно и как говорил. Когда мы берем книгу и читаем, нам, конечно, может быть интересно читать Фуко — о власти в психиатрии, власти в знании, современные книги по философии клиники. Но сам Фуко, обладая сквернейшим характером, к написанию собственных текстов относился крайне неровно. Какие-то вещи он начинал писать и в ярости бросал, когда его захватывала другая мысль. В итоге не всегда понятно, что именно он хотел сказать тем или иным предложением. Приходится расшифровывать, а расшифровывают тоже люди. Книги читают люди, пишут люди, все это делают люди.

В этом смысле гештальт-подход — несколько другое образование и другое обучение. Конечно, есть определенные вещи, относящиеся к знанию, которое передается коммуникативно, из уст в уста: от учителя к ученику, от авторитета к менее посвященному, в традиционной манере образования. Но тогда мы имеем слово, а от слова до феномена — огромный путь. Между словом и феноменом находятся мои непосредственные, первичные впечатления, восприятия, ощущения от того, что есть явление окружающего мира и есть жизнь.

Поэтому педагогика, связанная с гештальт-подходом, — другая педагогика. Она развивается, например, в школах типа Монтессори. Это обучение через открытие: ты обучаешься чему-то, открывая это сам, сам открываешь какие-то законы — и тогда в это невозможно не верить. Гештальт-подход симпатичен мне тем, что в нем не нужно верить. Есть некоторый набор интроектов, но это набор слов. А опыт ничем не заменить: ни словами, ни толстыми книгами.

Думаю, именно это имел в виду Пёрлс, когда критиковал теорию и говорил, что это всякое слоновье дерьмо. Не потому, что он был плохо образованным человеком и не считал нужным учиться и знать. На всю жизнь мне запомнились слова Джона Энрайта, через книги которого я начала знакомиться с положениями гештальт-подхода. Он сказал: когда мы работаем психотерапевтами, мы работаем не техниками, не правилами и не суждениями о психотерапии. Мы работаем собой — знавшими и забывшими эти правила, потому что они вошли в плоть и кровь, в ткани нашего непосредственного опыта. Здесь очень важны слова: «знавшими, а потом забывшими».

Возвращаюсь к тому, о чем хотела говорить. Буду выжимать жизнь из структуры, посмотрим. Пока не наткнусь наконец на какой-нибудь живой ручей, из которого будет получаться или не получаться хорошая форма. Иногда что-нибудь придумаешь, потом забудешь — как вещь, которую положил на важное место, чтобы не потерять. Скажешь себе: обязательно переложу, чтобы не забыть, — и потом забудешь. Не надо перекладывать. Пусть вещи лежат разбросанными, в хаотичном порядке, как будто на своем месте: приходишь и берешь.

Для меня чтение лекции — как народный акын: едет в своей арбе и о том, что видит, о том и поет. И это правда. Правда человека — не отблеск и не тень истории, а сама история. Поэтому обучение через открытие имеет для меня первостепенное значение.

За эти три дня, что я здесь нахожусь, я успела заметить одну особенность вашей аудитории. Вы очень стремитесь к достижениям, очень торопитесь, очень хотите изобрести прекрасные формы. А они уже есть. Чтобы вслушаться в то, что происходит в мире, совершенно не обязательно быстро бежать.

Есть суфийская притча. Один отряд должен был перейти большой горный перевал, чтобы попасть к месту дислокации. Нужно было пройти очень сложный путь, привести людей туда и максимально сохранить ряды, чтобы не устали лошади и все нормально добрались. Они взяли лучшего проводника. Начальник отряда спросил его: «Куда?» Тот ответил: «Примерно туда, в том направлении». Начальник погнал войско вперед, проводник едва за ними успевал. Наконец они добрались до какого-то места, и проводник остановил лошадь: «Дальше мы никуда не пойдем». Ему говорят: «Как же так? Нам нужно быстрее, вы лучший проводник, вам заплатили большие деньги». Проводник молчал сутки, лошади стояли. А через сутки отряд тронулся.

Тогда его спросили: «Мы заплатили вам большие деньги, чтобы добраться как можно быстрее». Он ответил: «Мы двигались слишком быстро, наши тела опередили наши души. Нам пришлось остановиться, чтобы их подождать». Я рассказываю это потому, что мне кажется: ваши тела опережают ваши души. Вы очень стремитесь к чему-то побыстрее, в то время как чувствительность достигается замедлением. Чтобы что-то почувствовать, нужно замедлиться.

Когда знакомые говорят мне: «Почему ты так много работаешь? Поживи нормальной жизнью», — я начинаю содрогаться. В этой так называемой нормальной жизни я ничего не успеваю: нужно одновременно делать десятки дел. Я не успеваю ничего почувствовать. Нужно первое, второе, третье, пятое, десятое. А рамки психотерапевтической работы дают мне возможность жить в темпе, который мне годится. Я очень медленный человек по природе. Чтобы что-то почувствовать и пережить, мне нужно достаточно много времени: сориентироваться, что-то распознать.

Думаю, многие из вас, приезжая в красивые места, понимают это. Вот сегодня я пришла на берег Амура и поняла, что мне нужно побыть там хотя бы десять-пятнадцать минут, чтобы ко мне успели прийти переживание и впечатление. Если я проеду по берегу Амура в автобусе, у меня останется фотография Амура. А если десять-пятнадцать минут постою на берегу, пройдусь по набережной, посижу на скамеечке, постою под деревьями, понюхаю воздух, у меня останется впечатление, что я здесь была. Это самый главный навык и самая главная практика в жизни психотерапевта.

Я до сих пор вспоминаю одну пару, о которой даже написала в книжке. Мы были в Чехии, ехали на пароходике, там было хорошее пиво. Муж с женой, мои приятели, приехали из цеха, какие-то токари с женами, сидят на палубе, пьют пиво, обсуждают профсоюзные проблемы. Жена говорит: «Вась, ну ты посмотри, какие замки. Вась, ну посмотри, какие маслицы». А он отвечает: «Снимай, дома посмотрим». Вот это видео: потом будет фильм, потом посмотрим. Зачем тогда быть в пригородах Петербурга, если можно купить фильм о пригородах Петербурга и посмотреть? Зачем ехать?

Я понимаю: возможно, ему нужно замедляться, он выезжает из родного города. Но часто получается, что все делается для галочки: был в Праге. А был ли ты в Праге? Были ли мы там, где мы были?

Когда мы спрашиваем детей: «У тебя все в порядке?» — это хороший вопрос, но он подразумевает ответ: «Да, спасибо, до свидания». А если спросить: «Ну как ты провел сегодняшний день?» Кто решается задать такой вопрос? Ведь на него может последовать ответ, а на то, чтобы его выслушать, нет времени. Часто ли вы проводите время со своими близкими? «Ну что, ты окей?» — «Я окей».

Мне нравится английское «Are you all right?» Представьте: человека сбила машина, он лежит на мостовой с разбитой головой, к нему бросаются и спрашивают: «С вами все в порядке?» Какой порядок, извините, если голова разбита и вообще неизвестно, жив ли он? А он отвечает: «Да, со мной все в порядке, вызывайте скорую помощь». Одно клише на другое клише.

Если вы помните — а может быть, не знаете, не помните или слышали от кого-то, — у Пёрлса есть теория невроза. Сначала мы общаемся клише: «I’m okay, you’re okay», «привет», «hello», «goodbye», «хорошая погодка», «зонтик надо брать сегодня», «как твои дети?» — «Да все хорошо». Потом мы переходим на уровень ролевого взаимодействия. Я уже не помню всю теорию, но суть в том, что чем глубже мы общаемся, чем глубже погружаемся в отношения, чем дольше задерживаем взгляд на другом человеке, тем с большей вероятностью вступаем в отношения.

Я могу скользнуть по тебе взглядом — и между нами не будет отношений, будет легкое, минутное знакомство. А могу остановить на тебе взгляд, начать как-то всматриваться в тебя, ты — в меня. Если мы задержимся друг на друге дольше чем секунд на сорок, между нами уже возникают какие-то отношения. В животном мире это абсолютно недопустимо: либо сексуальный, либо агрессивный призыв, то есть что-то нужно. И мы в этом смысле немного животные. «Что тебе от меня надо?» — подумаешь ты. «Что тебе от меня надо?» — подумаю я. Нужно некоторое усилие, чтобы через это перепрыгнуть и попытаться рассмотреть что-то за клише, которые идут из животного мира.

Они вспомнили, стали делиться друг с другом какими-то очень важными переживаниями. Даже расплакались под конец. И возникло интересное ощущение: можно что-то заметить, увидеть, почувствовать, но для этого надо остановиться.

Скажу еще одно высказывание, просто потому, что оно мне нравится. Не помню, откуда оно, кажется, какое-то восточное, суфийское: если ты чего-то очень сильно хочешь, стремишься к этому, бросаешь на это все силы, ты это получишь. Но получишь только это, а все остальное потеряешь. Пройдешь мимо чего-то очень важного, получишь придуманный тобой мир, придуманный путь. Скакнешь к этому — и получишь. Например, сертификат. Сертификат-то получишь, а все остальное потеряешь: пройдешь мимо ощущений, ради которых, в общем, пришел в эту профессию.

Пройдешь мимо переживания, паузы, каких-то маленьких и ценных открытий, благодаря которым, может быть, и возможно оставаться в этой жизни, благодаря которым вообще имеет смысл в ней оставаться. Не ради того, чтобы увесить стену грамотами, а ради того, чтобы забить мяч в ворота. Ради этого ощущения. Ради ощущения мяча, который я, как теннисист, ловлю ракеткой. Вот когда я встречаю ракеткой мяч — я так живу. А когда я не смотрела на мяч и думала о том, что мне надо обыграть противника, я поймала его какой-то не той частью ракетки. Нет центрального ощущения жизненного потока, присутствия в том, что я делаю. А это и есть моя жизнь.

В психотерапии мы, по большому счету, только этим и заняты: пытаемся поймать чувство собственного присутствия в собственной жизни. Вот это: «Ага, так вот оно как». В этом маленьком кусочке бытия я наконец могу почувствовать что-то важное, уловить что-то в глазах этого человека.

Вот мы, например, работали вчера, и я подумала: «Боже мой, как я обрадовалась, когда ты задала мне тот вопрос, который я хотела тебе задать». Я думаю: хорошо, чувствительность есть. Да, там была потеряна позиция, но это не так важно. Важно, что ты почувствовала самое главное, центральное, основное для психотерапевтического самосознания. Я могу сказать: похоже, верной дорогой идете, товарищ. Внутренне возникло облегчение. То, что дальше ты потеряла позицию, слилась, расщепилась, — не так важно. Важно, что ты задала именно тот вопрос: не про достижение, а про сомнение, про суть, про чувствительность.

Если мы становимся чувствительными, для этого нужны определенные условия: нам надо замедлиться. Поэтому прыгать через преконтакт никак нельзя. Преконтакт — это когда я смотрю на человека: вижу его глаза, волосы, позу, вижу, как он сидит.

Одна из самых лучших работ, которая запомнилась мне на всю жизнь, — текст Джозефа Зинкера, предисловие к книге Джима Кепнера «Телесный процесс». Странное, появившееся в неожиданном месте предисловие — один из самых пронзительных текстов, которые существуют для меня до сих пор в области гештальт-терапии.

Он пишет примерно о том, что можно много читать, много знать, но в какой-то момент понимаешь: мир состоит из переживания луча света, который утром скользит по твоему лицу, и ты просыпаешься от этого; из радостного крика мальчишек за окном, запаха кофе, доносящегося из кухни, хрустящего гренка, который поджаривается. Вот ребенок собирается в школу за стеной. Из этого состоит жизнь: из пения птиц, запахов, кусочков мозаики, отдельных голосов, воспоминаний, фотографий на стенах; из ощущения хрустящей простыни и того, что впереди еще целый день.

Он рассказывал: ко мне пришел человек, замечательный, очень успешный, в накрахмаленной рубашке. Занимался каким-то бизнесом или был крупным промышленником. Он сидел на краешке стула и, глядя на меня блестящими глазами, рассказывал, как у него в жизни все в порядке. Но говорил и о тревогах, о чем-то еще; говорил, говорил, говорил страстно, тянул ко мне руки и все больше наклонялся вперед.

Я всматривался в него, не прерывая, слушал, вглядывался. И вдруг вспомнил, как вчера шел по площади мимо собора и видел нищего, который точно так же тянул ко мне руки и смотрел на меня темными блестящими глазами. Вдруг я понял, что этот человек о чем-то умоляет меня, умоляет настолько страстно, что я был вынужден спросить: «О чем вы сейчас так просите меня? О чем ваша мольба?» Тот вздрогнул. Дальше я уже не помню.

Вот о чем наша работа. После этого можно расспрашивать. Но ваша задача — смотреть, слушать, не кидаться, как бульдог на кость, на первые слова клиента. Часто первые слова — это просто входной билет, то, чем человек заплатил за право сидеть перед психотерапевтом. Возможная начальная фраза, с которой он может позволить себе здесь и теперь присутствовать при большом количестве людей в терапевтическом центре. Но речь не об этом.

Ваша задача — вслушиваться, всматриваться, вглядываться. Если вы улавливаете носом, сердцем какое-то переживание, мысль, впечатление, попробуйте это расшевелить, задайте этому вопрос. Поймите, кто перед вами, кого вы видите, о чем он говорит на самом деле, когда произносит все эти слова. К кому он обращается? К вам — как к кому? Что ему нужно? О чем он говорит? В какую историю он вас зовет и как вам эта история?

Можете ли вы сейчас поговорить с ним об этом? Что вы замечаете, что ощущаете? Можете ли найти форму, которая его не ранит, а, может быть, поможет почувствовать, что вы понимаете, о чем он говорит? Что он окажется узнанным, распознанным, понятым и принятым вами, когда вы, всмотревшись в него, вдруг поняли что-то очень сокровенное, о чем он так боится и так страстно хочет поговорить.

Собственно, в этом и заключается работа психотерапевта, особенно в преконтакте. В преконтакте мы находимся на каждой сессии. Если мы замыленным взглядом смотрим на клиента и говорим: «Ну так, понятно, в прошлый раз неделю назад говорили об этом, не завершили, сейчас продолжим», — неважно, что он за эту неделю думал и чувствовал. А ведь он мог встретиться с чем-то таким, что перевернуло всю его жизнь. Он мог за три или четыре месяца вашей терапевтической работы переосмыслить все так, что у него возникла точка интеграции, точка сборки совсем не там, где вы ожидаете. Вам надо поймать фокус его нынешнего присутствия. Это задача преконтакта — поймать фокус.

Мы часто исключаем, игнорируем специфику уникальной человеческой личности. Откуда я знаю, что имеет в виду человек, который приходит на сессию и говорит: «Я полон негодования по поводу того, что сейчас сижу на психотерапевтическом сеансе»? Я могу расслышать в этом агрессию к себе. Могу расслышать огромное количество усилий, связанных с тем, что он, преодолевая себя, все-таки пришел сквозь стыд. Могу услышать ужас перед тем, как ему придется рассказывать жене, зачем он пришел к психотерапевту. Или ужас перед открытием, с которым ему трудно остаться наедине. Эти слова могут означать все что угодно.

Они ни в коем случае не означают, что я немедленно бросаюсь к нему со своими психотерапевтическими объятиями: «Не бойтесь, не беспокойтесь, вы в полной безопасности», — и прочее. «Как я за вас переживаю», «как я вам сочувствую». В особенности важно понять, зачем мне это говорить. Что важно? Почему важно? Для кого важно? Как важно то, что сейчас происходит между мной и тобой?

Очень часто звучат клише, стереотипы, штампы: «Хорошо, что вы доверяете мне», «Что вы сейчас чувствуете?», «Побудьте с этим». Забудьте всю эту лабуду. Это шелуха вокруг терапии, совершенно ненужные вещи. Заниматься психотерапией можно, только если у вас есть интерес к этой, в общем, не очень хорошо оплачиваемой, довольно токсичной деятельности. Если вы этим занимаетесь по долгу службы, потому что должны служить людям, — не надо. Тогда идите в волонтеры, собирайте одежду для бездомных, помогайте людям там.

Психотерапия — это роскошь. И бесплатной психотерапии не бывает. Есть философия милосердия, возможная в ситуации посильной помощи, в социальной работе, — это нужная, необходимая область деятельности, но не психотерапия. Психотерапия — для людей, у которых есть достаточно времени и средств, чтобы позволить себе роскошь: выделить время для абсолютно ненужного и бесполезного дела.

В психотерапии никто еще не умер. Без психиатров иногда люди плохо себя чувствуют, без еды и одежды — тоже. А без психотерапевта ничего страшного. Есть институт подружек, есть разные химические агенты: можно выпить водки — и станет легче, можно выпить таблетку от головной боли. Психотерапия — специальная деятельность, которая действительно относится к формам абсолютно ненужной деятельности. Здесь не нужен прагматизм: «Какую пользу я извлеку за свои деньги из психотерапевтического сеанса, который будет длиться час?» Никакой пользы вы не извлечете.

С этой точки зрения врачам очень трудно перестраивать свои головы. Хороший психотерапевт работает медленно: присутствует при встрече клиента с самим собой, помогает ему разместить вовне переживания, поддерживает сложность размещения вовне рассказа, который мучает человека, будучи размещенным внутри, давит на сердце. Врачу трудно на это смотреть, потому что хороший врач должен помочь быстро. Врач, который помогает медленно и долго разбирается, — не врач. Поэтому медицинскую голову всегда очень сложно перековать на психотерапевтическую. Это огромная проблема.

Но, с другой стороны, если вспомнить неспешных земских врачей, которые приходили, ставили тросточку в угол, оттирали платком лоб после дороги в повозке, на извозчике или пешком, пили чай, разговаривали с членами семьи о здоровье, о грибках, о соленых огурчиках, а потом говорили: «Ну что, батенька, давайте пройдем поговорим про ваши недуги», — может быть, станет яснее эта атмосфера, этот мир.

Не надо ставить все на конвейер, не надо ничего штамповать. Тридцать два пациента в день на приеме у врача — известная вещь. Но психотерапевты, которые хвастаются: «А у меня пятьдесят клиентов», — я не понимаю, как можно вести честную практику с пятьюдесятью клиентами. У меня пятнадцать клиентов — не в день, вообще пятнадцать, — и я считаю, что это очень много, просто потолок. Для меня потолок — где-то двенадцать, если я встречаюсь с ними каждую неделю: помнить, что у каждого происходит, чтобы не переспрашивать каждый раз.

Не гонитесь за достижениями. Это вещи, которые придут со временем. Со временем будет требоваться все меньше времени, чтобы совершать ту прекрасную диагностику, которую совершал Перлс.

Откуда пошло все это, все эти нарциссические шоу? Перлс, конечно, озверев от того, что Лора Перлс, Гудман и Зидор Фромм в какой-то момент стали захватывать власть в нью-йоркской школе, создавать там свои занятия, подумал, что неплохо бы на старости лет получить славу. Он поехал в Калифорнию. Он был больным человеком и стал давать эти шоу: сидел перед аудиторией и говорил человеку: «Хорошо, ты сядешь на этот стул. Теперь пересядешь на этот. А теперь стань своей матерью. А теперь скажи то-то».

Люди не понимали, что до этого у него были несколько десятков лет работы: сначала военным врачом, потом психоаналитиком после соответствующего образования. Он был прекрасным диагностом. А люди думали: тяп-ляп, мы тоже куда-нибудь приедем, посмотрим на это, скажем: «Сейчас поставим два стула: сначала сядь сюда, потом сюда — и будет тебе счастье». Будет катарсическое отреагирование. Но ничего у них не получалось.

Когда мы работаем с внутренней феноменологией, основная часть работы состоит не в том, чтобы поддерживать диалог, который лежит в основе незавершенной ситуации в жизни клиента, не в том, чтобы пересаживать его со стула на стул. Сначала нужно в разговоре с клиентом, в преконтакте, в обычном диалоге, без всяких стульев, понять, какая незавершенная ситуация вызвала переживание, которое человек тащит из контакта в контакт и бесконечно пытается завершить с новым человеком, в новых отношениях.

Чтобы выяснить природу этой незавершенной ситуации, нужно достаточно много времени провести с клиентом, прежде чем отправлять его на стул. В некоторых случаях отправить его на стул вообще никак не удается. Например, если речь идет о работе с утратой, с чем мы столкнулись вчера. Прежде чем поставить перед человеком стул и предложить ему попрощаться со своим молодым человеком, нужна достаточно длительная, многомесячная работа: человек должен рассказывать и видеть глаза того, кому он что-то рассказывает. И только потом возможна процедура прощания.

Тогда в этом прощании можно будет что-то отпустить, что-то простить, на что-то посмотреть с другой точки зрения, со стороны, и жить дальше. Но невозможно сразу сказать: «Ах, ты потерял близкого человека, я немедленно ставлю перед тобой пустой стул. Давай быстро прощайся, скажи ему то, что не успел сказать при жизни». Технически это правильно, но бесчеловечно. Ужасно бесчеловечно. Не надо сразу ставить пустой стул. И не надо этого делать, если запрос идет именно к вам, потому что в терапевтических отношениях есть очень серьезные периоды, когда человек говорит...

Собственно, супервизия практики — это что такое? Это не супервизия по поводу Ивана Ивановича, который ходит ко мне по средам и является для меня трудным клиентом. Я беру заочную супервизию по поводу того, что у нас сложные отношения: он не хочет платить, все время требует снижения цены, норовит задержаться, звонит вечерами, хамит, отдергивает меня, учит жить. Когда я говорю: «Может быть, вам пойти к другому терапевту?» — он отвечает: «Нет, только к вам».

И вот терапевт, измученный Иваном Ивановичем, идет к Петру Петровичу Сидорову, супервизору, и говорит: «Петр Петрович, хочу про Ивана Ивановича поговорить». А тот отвечает: «Сан Саныч, сейчас мы с вами поговорим про Ивана Ивановича». Но о чем на самом деле разговор: об Иване Ивановиче или о том, что делает Сан Саныч, чтобы Иван Иванович мог так с ним обращаться?

Супервизия практики означает, что есть много разных случаев, групп, клиентов — много или немного. Человек получает супервизию по поводу своей практики в целом. Он хочет поговорить о том, как занимается психологическим консультированием, как занимается психотерапией, хочет поговорить о своей практике целиком, а не об одном конкретном пациенте.

Тогда задачей супервизора становится поддержка исследования в диалоге тех вопросов, которые стоят перед психотерапевтом в некотором экзистенциальном измерении. Что такое психотерапия? Как я пришел в эту профессию? Что я в ней делаю? Что я вообще тут делаю? Зачем мне все это надо? Чем занимаются психотерапевты, что они делают с людьми? Что может предложить терапевт другому человеку, если он сам человек? Это вообще мое дело или не мое? Не завел ли я свой поезд под откос? Не свернул ли со своего пути? Не предаю ли я себя?

Что я делаю со своей жизнью, выбирая психотерапию? Я решаю свою задачу или отвечаю на чей-то чужой запрос? Для меня это служение, жертвоприношение, отреагирование или решение моих собственных проблем? Что я делаю, когда сгораю на этой работе? Зачем я это делаю? Какую жизненную задачу решаю? Откуда я пришел в эту профессию? Ведь до этого я, возможно, был врачом, педагогом, преподавателем вуза, строителем, архитектором, художником. Что-то же привело меня в психологию.

Я знаю, что люди попадают в психотерапию, грубо говоря, двумя путями. Одни приходят более или менее прямо: через психологическое образование или образование, где психология сильно представлена; через встречу с людьми, которые показывают им это в опыте. Заинтересовавшись, они идут в образовательные программы, группы — это поступательное развитие без какого-то внутреннего слома.

А есть люди, которые приходят через кризисы. Какое-то время они занимались одним делом, а потом вдруг — бах, в тридцать-сорок лет, иногда позже, в сорок пять или пятьдесят: «Не могу больше этим заниматься. Мне мало, не хватает, я не верю, хочу еще, хочу видеть что-то за горизонтом того, что вижу сейчас». Они что-то увидели, услышали, заинтересовались, сами пережили кризис, травму, потерю. Им понадобилось обрести дополнительные ориентиры, горизонты, чтобы выйти из аффективно суженного сознания, связанного с травматической реальностью и травматическим опытом. «Покажите мне что-то еще. Я хочу понять, как это устроено». Может быть, сначала для себя, потом — чтобы работать с людьми, а может быть, только для себя.

Это люди, которые приходят в психологию через травматический, кризисный клиентский опыт. Они тоже делятся на две части: одни признаются в этом, другие — нет. Те, кто признаются, как правило, легче проходят путь от кризисного переживания к профессиональной психотерапии, потому что им не стыдно быть клиентами. А некоторым стыдно быть клиентами, и они идут в профессиональную психотерапию через нарциссический слом, разочарование, протест, сопротивление, конкуренцию, скрывая при этом свой тайком обретаемый клиентский опыт.

«Мне самому не надо, я врач, я знаю. Я педагог, я знаю. Я все знаю про людей, мне ничего не нужно, мне не нужна ваша помощь. Мне нужны только психологические знания, нужно только соотнести в голове какие-то категории, чтобы сделать новую сборку модели работы». Это нарциссический путь, связанный с огромными терниями, колоссальной человеческой болью и бессилием.

Этот путь тоже достоин уважения. Иногда человек, который, например, заведовал кафедрой, вдруг приходит и сидит вместе со студентами в программе первой ступени. Или доктор медицинских наук, профессор — я помню, у нас в украинской программе был Сергей Сытник, доктор медицинских наук. Он сидел вместе со студентами. Как это признать: ты доктор, профессор, рядом твои студенты? Это сложно.

Я не могу сказать, какие терапевты получаются хорошими или плохими в этих трех категориях. Из всех получаются и не получаются. Все зависит от того, насколько человек вкладывается, насколько у него есть мужество, любопытство, возможность идти в сложные переживания, переживать кризисы, ломаться, ругаться и оставаться в этой профессии. И супервизия практики — именно про все это.

Супервизия практики — не о том, сколько белых диванов стоит у вас и на каком этаже центрального высотного здания города находится кабинет; не о том, сколько у вас клиентов и терапевтических супервизорских групп. Это работа с человеком, за началом практики которого, за страхом ее начала или угрозой облома в ней стоит вся его жизнь, его уникальная жизненная ситуация.

За этим стоит его прежняя дуальная идентичность, предыдущая профессия. Человек никуда не денет свои педагогические, художественные или медицинские мозги, свои модели мышления, представления о человеке и о том, что с ним можно делать. Он все равно будет немного лечить, учить, управлять, творчески развивать, пытаться как-то мотивировать, социально мотивировать, бихевиорально воздействовать. Может быть, станет прекрасным психотерапевтом, но прежние способы все равно будут присутствовать.

Психологи — ужасные бихевиористы. Все думают, что психологи хорошие, а психотерапевты и врачи плохие. Да одинаково все: одни бихевиористы, другие лечат, третьи учат. Вопрос только в одном: смогу ли я быть творческим человеком? Смогу ли вырваться за пределы своей биологической, психологической, социальной, профессиональной обусловленности? Смогу ли заняться этой самой трансценденцией, совершить надситуативное усилие бытия?

В этой профессии мне не за кого спрятаться. Нужно уважать свои корни, знать теорию, понимать, откуда я пришел, создавать смыслы, быть внимательным к текущей феноменологии, смотреть в те треугольники, которые я нарисовала. Не может стать терапевтом тот, кто игнорирует свои корни: свою семью, предыдущую профессию, природный способ мышления, темперамент, биологическую и генетическую основу, национальность, гендерную принадлежность, здоровье или болезнь. Не может стать терапевтом человек, который игнорирует социальные группы, семьи, из которых мы все пришли, то, чему нас обучали, социальный строй и культурный слой, из которых пришли психотерапевты.