Путь терапевта от малой системы к сообществу

Добрый день, уважаемые коллеги! Похоже, это первая наша, 15-я юбилейная конференция, которую мы начали на 15 минут позже. Обычно мы всегда начинаем вовремя, но в этом году обстоятельства складываются удивительным образом. Например, на ручках, подготовленных к конференции, должно было быть написано: «15-я конференция. От индивида к сообществу», а получилось: «От инвалида к сообществу». Мы не знаем, как так вышло, но, видимо, слово «индивид» оказалось для кого-то слишком сложным и незнакомым. Ручки переделывают; надеюсь, там будет написано то, что мы планировали. Хотя, может быть, получится «От инвалида к профессионалу» — тоже вариант.

Эта конференция действительно юбилейная, 15-я. Ее организаторы — я, Наталья Лисирович, Геннадий Маличук, Алена Воскресенская, исполнительный директор Республиканского общественного объединения психологов и психотерапевтов «Гештальт-подход», которая отказывается идти на сцену и бдит на страже, и Татьяна Кетелева, которая сегодня, к сожалению, еще несколько часов занимается в Педагогическом университете.

Я хочу поговорить и порассуждать о том, каким образом мы появляемся в психологическом сообществе и как наш прошлый опыт влияет на то, кем мы в нем становимся. О прошлом опыте сломано много копий. Одна идея состоит в том, что он никак на нас не влияет: каждый новый момент жизни приводит к изменениям, а мир постмодерна не зацикливается на том, что было. Происходит «здесь и теперь», как мы любим говорить в гештальте, — и это важно. А то, что было когда-то, возможно, уже не главное.

Но очень многие терапевтические подходы, да и наша собственная жизнь, доказывают, что прошлый опыт, как бы мы ни хотели, влияет на то, какое сообщество мы выбираем, с кем дружим, с кем воюем, как организуем жизнь в сообществе и свою терапевтическую практику. Поэтому микрокосмос — тот маленький мир, который человек организует вокруг себя, например в учебной группе, — очень похож на макрокосмос, на реальный мир за пределами группы и сообщества, в котором он живет.

Мне хотелось бы обсудить, чем люди, которые нас окружают, похожи на наших близких и родных; как они были выбраны нами или как мы выбираем их; каким образом строить свою жизнь так, чтобы не создавать в очередной раз семью из отвергающей мамы и любящего папы в том кругу, в том сообществе, которое мы делаем.

И начать я хочу со своего профессионального папы, который в этом году не приехал на конференцию в силу занятости, но прислал нам небольшое поздравление. Это поздравление от Данилы Нестеровича Хломова: «Здравствуйте. Рад приветствовать 15-ю конференцию в Минске по гештальтерапии. Значит, уже как минимум 15 лет встречается сообщество. За эти годы оно расширилось, и гештальтерапия растет и развивается. Это очень здорово, потому что гештальтерапия — совершенно определенная культура обращения: со знаниями, между людьми, с психологической компетентностью, с тем, чтобы лучше разбираться и адаптироваться к своим психологическим особенностям. Это определенная культура психологического консультирования — в скобках психотерапии, потому что здесь консультирование и психотерапия очень близкие, переходящие друг в друга понятия.

За эти 15 лет то, что вначале было довольно странным и маргинальным занятием, стало обычным и нормальным. Пойти на консультацию к психологу, обратиться с каким-то вопросом, ходить к своему психологу — уже нормальное явление. На такого человека не смотрят как на сумасшедшего, а скорее как на человека, который заботится о своей психологической гигиене, хочет лучше понимать себя и окружающих.

Очень радует, что на этих конференциях, а я на некоторых был, много молодых людей. Пятнадцать лет — довольно большой срок: люди двигаются, меняются. Я, например, первую психологическую группу провел в 1978 году. Те, кто начинали это движение со мной, по возрасту уже далеко ушли. И то, что есть молодежь, которая интересуется, поддерживается, развивается, — очень и очень важно.

Мне кажется важным, чтобы вырабатывалась определенная культура обращения с более опытными коллегами, чтобы становились возможны разбор и обсуждение сложных ситуаций, возникающих в том числе между коллегами. Чтобы было возможно нормальное обсуждение самых разных теоретических идей и нормальное отношение к идеям коллег, которые причисляют себя к другим направлениям. Гештальтерапия точно не враждебна другим психотерапевтическим направлениям. Мы все занимаемся, в общем, одним и тем же. Если у кого-то обнаруживается что-то интересное, это, конечно, надо узнать, связать и употребить с нашей точки зрения. Еще раз рад поздравить вас с началом 15-й конференции. Желаю удачи, хороших обсуждений, лекций, мастерских. Всего хорошего».

Это интересно, потому что Данила говорит: гештальтерапия не враждебна, мы интегрируемся с другими направлениями. Для многих гештальтерапия — базис, программа-оболочка. Но сегодня утром я сама была немного расстроена: почитала комментарии к своему интервью на Onliner. Я вообще ни слова не говорила о гештальте, написала только, что я семейный психолог и кандидат наук, потому что там меня использовали именно как семейного психолога. И большая часть комментариев, если их еще не удалили, была такого характера: почему Наталья не написала, что она гештальтерапевт? А дальше: «Гештальт — это секта», «После гештальта люди разводятся», «После него теряют работу». Кто-то писал: «Был у меня мужчина, хороший бизнес у него был, пошел в гештальт — потерял бизнес, развелся».

Я слегка огорчилась, а потом подумала, что это как раз хорошая иллюстрация темы сегодняшней лекции. Если говорить о сообществе и отношении к нему, то все, что люди говорят, больше отражает информацию о них самих, чем о том, что происходит в действительности. Сообщество разное, неоднородное. Представьте многоэтажный дом с двенадцатью подъездами. За одной дверью живет дружная, любящая семья, где родители с теплом и нежностью относятся к детям, заботятся о них, занимаются с ними, и там действительно царит атмосфера принятия. А двумя этажами выше пьяный отец гоняет детей, бьет жену. И все это в рамках одного дома. Но мы не говорим, что этот дом плохой или хороший: мы понимаем, что в нем живут разные семьи, разные люди.

Точно так же в гештальт-сообществе всегда есть выбор, есть разные, условно говоря, крылья и части сообщества, где поддерживается разная культура. И я хочу использовать несколько метафор того, как мы входим в сообщество, поддерживаем его, приходим на собрания. Конечно, среди нас есть «дембеля» — они сидят в этом зале и знают, о ком я говорю. Они уже проделали свой путь, им может больше ничего не хотеться, они устали.

Но метафора родов сразу приводит к метафоре взросления ребенка. Ребенок словно умирает как младенец, находившийся в утробе матери, и появляется тот, кто может самостоятельно дышать, жить и двигаться. Если вернуться к темам матери и родов, то сообщество, которое растит каждого из нас, которое вырастило меня, Гену, Бориса, Сашу, трансформируется, когда рождает детей. И очень интересно, как само сообщество относится к тому, что кто-то взрослеет и уходит.

Если вы знаете Библию, вы помните героев, которым Господь говорил: «Отдай своего единственного сына Мне в жертву». К этому можно относиться по-разному, но одна из идей, один из символов состоит в том, что, чтобы повзрослеть и пойти своим путем, человеку нужно отказаться от самого дорогого — например, от своего ребенка, своего детища. Пока мы продолжаем быть связанными с детищем пуповиной, пока ребенок — наша часть, а мы — часть его мира, у него нет шанса вырасти. Господь, конечно, не захотел убивать сына и вместо него положил ягненка. Но сама идея в том, что сообществу в какой-то момент придется отказаться от того, что оно больше всего любит: например, отпустить какое-то количество людей, чтобы двигаться дальше, не останавливаться в развитии.

Точно так же ребенку в какой-то момент приходится предавать родителей. Предательство может быть мягким: например, вы понимаете, что хотите организовать свое направление. Это часто случается. Вы знаете, сколько направлений выросло из психоанализа; сейчас, наверное, существуют сотни его разновидностей. Какие-то остаются во взаимодействии с другими сообществами, а какие-то начинают полностью капсулироваться и не взаимодействуют друг с другом. Тогда мы попадаем в ситуацию более взрослого поведения.

Но все начинается с самой главной диады — «мать и ребенок». То, как мы относимся к материнскому сообществу, во многом определяется тем, какой была наша мама, как бы грустно это ни звучало. Вездесущая мама появляется и здесь. Вспомним идеи Джона Болби о привязанности: есть здоровая зависимость, или привязанность, и нездоровая.

Здоровая привязанность — это когда мы связаны с матерью, но, взрослея, сохраняем достаточно прочную связь и одновременно можем организовывать другие связи в мире. Эта связь становится качественно другой. Сначала она может быть очень плотной и прочной, затем истончается, меняется во что-то другое. Можно пофантазировать, как именно она выглядит.

Нездоровые типы привязанности можно свести к трем вариациям. Первая — созависимая, тревожно-амбивалентная привязанность, когда связь стремится оставаться такой же прочной, как в младенчестве. Эти люди ведут себя в отношениях не очень здоровым образом: приклеиваются, присасываются, не готовы дифференцироваться.

Второй тип формируется у детей, чьи мамы не могли дать им нужного тепла и заботы. Мама часто пропадала, уходила на конференции, учиться, получать образование, переезжала — в общем, была не очень доступной. Ребенок получает от нее послание: «Не будь ко мне слишком близко, не приближайся, я все равно рано или поздно уйду». Поэтому во взрослой жизни он строит похожие отношения: не готов сильно сближаться, все время держится на расстоянии.

Люди этих двух типов очень по-разному ведут себя в сообществе. Люди с тревожно-амбивалентным, созависимым отношением пытаются всех склеить, помирить, не хотят конфликтов. Но если конфликт все же происходит, это может быть вспышка ярости: кто-то как будто пытается их бросить. Они прекрасны как участники группы, потому что всегда создают теплую, склеивающую атмосферу. Как бы мы к ним ни относились, они делают много позитивного в сообществе именно за счет своего дефекта отношений с матерью.

Другой тип держится настороже и в сообществе тоже сохраняет дистанцию. Такие люди предпочитают занятия за пределами сообщества, потому что знают: сколько ни приближайся, сколько ни включайся, любви все равно не будет. «Мед давно закончился, конфеток не осталось» — поэтому лучше держаться на расстоянии. Возможно, именно люди, которые любят сообщества, пишут, что гештальт — это сила, что кто-то пришел грустным, несчастным, без денег, а благодаря гештальту стал жить лучше. А дистанцирующиеся держатся вдали и говорят: «Еще непонятно, что ваш гештальт дает. Я вот слышала, что одна прекрасная женщина развелась с мужем, когда пошла в ваш гештальт». Сколько ни убеждай их, что у этой женщины могли быть такие идеи и до терапии, они продолжают подозревать и не готовы включаться в близкие отношения.

Но, конечно, не они самые сложные. Самые сложные — люди с хаотичным типом привязанности, у которых вообще трудно понять, как и в какой момент они будут вести себя в сообществе. Иногда они с большой энергией внедряются в сообщество, очень приближаются к участникам, устраивают «группы-группы», а потом вдруг неожиданно убегают. Когда им говорят: «Куда ты?», они отвечают: «Ухожу и не вернусь». А увидев, что за ними никто не гонится, снова прибегают. Такие участники иногда по 10–15 лет учатся у нас: приходят, поучатся, убегают. Поскольку у нас не приветствуется MLM-маркетинг восьмидесятого уровня, им никто не звонит по тридцать раз со словами: «Ты важен для нас, вернись в группу». Ушел — значит ушел, хорошо, до свидания. Тогда они говорят: «Что же такое, никто не зовет, никто не пытается поймать?» — и возвращаются.

Каждый из нас приходит в сообщество со своим типом привязанности. Есть те, кто стремится склеивать отношения; те, кто держится на расстоянии и боится близости; те, кто разрушает связь хаотичными приближениями и уходами. И все они существуют в сообществе. Но есть и процесс здорового развития.

Сообщество действительно растет и делится. Я помню первые конференции, на которых были Гена и Борис: тогда собиралось 50, 70 человек. В прошлом году нас было 270. Сообщество выросло. И это нормально: ребенок, вырастая, проходит разные фазы. Сначала он очень связан с мамой, с материнским сообществом, со своей базовой группой. В этот период формируется доверие к группе либо недоверие к ней — такие первые полтора года бытия в сообществе и в процессе.

Если посмотреть на классификацию Эриксона, то от полутора до трех лет жизни в сообществе формируется либо автономия — когда мы понимаем, что можем что-то делать сами, — либо сомнения и нерешительность. От трех до пяти лет пребывания в сообществе развивается либо инициативность и активность, либо вина. В это время появляются братья и сестры, которых родители тоже «нарожали»: они хотят кушать, хотят клиентов, конкурируют, борются, враждуют.

Первые три фазы развития от рождения до пяти лет, описанные Эриксоном, если перенести эту метафору на сообщество, формируют многие базовые вещи нашей жизни в нем. Это ответы на главные вопросы: могу ли я любить людей, которые рядом? Могу ли я быть любимым, принимаемым, признаваемым ими? Могу ли я влиять на свою жизнь, на обстоятельства своего поведения, или от меня ничего не зависит? Есть ли у меня навыки? Появляются ли у меня через пять лет жизни в сообществе навыки работать? Смогу ли я делать то, что необходимо и что я хочу делать, — быть и стать терапевтом? Или я остаюсь тем же маленьким зависимым ребенком?

Если взять классификацию Эриксона и использовать ее как метафору первых пяти лет пребывания в сообществе, она очень красиво ложится. Она показывает, что самые основные вещи — доверие к миру, к своему сообществу, к самому себе — формируются здесь и теперь, в течение нескольких лет пребывания в этой среде. Поэтому мне кажется важным, чтобы мы все пробовали создавать эту среду, каждый как может, и чтобы она была для нас доброжелательной.

Но среда — это не только здесь и теперь. Это еще условия, обстоятельства и другие среды, в которых находится, например, гештальт в мире. В разных странах гештальт-подход занимает разное место. В России он, наверное, один из самых популярных наряду с когнитивно-поведенческой терапией. В других странах с ним знакомы меньше. Поэтому очень важна поддержка тех, кто развивает хорошие профессиональные сообщества в других странах.

Сейчас — маленькое приветствие от дружественного нам гештальт-института и Артура Домбровского.

«Дорогие друзья, поздравляю вас с началом пятнадцатой, юбилейной конференции вашего института. Как бы я хотел быть с вами, но не все получается так, как хочется. Мне приходится быть там, где я есть, а вы — там, где вы есть. Но это прекрасно: как видите, мы можем встретиться хотя бы в таком замечательном техническом ключе.

Я помню, как первые конференции были наполнены приключениями, интересными открытиями. Все было таким новым, свежим, восторженно-восхитительным. Какие приезжали люди, какие были события, какие бесконечные вкусные ночные разговоры. А первая резиденция? Какие были первые резиденции? Об этом вам расскажет Наташа, если расскажет все, что можно рассказывать. В общем, это тоже было прекрасно.

Я очень рад быть с вами сейчас хотя бы в таком видеоформате, хоть эти три-две минуты. Мне, конечно, хотелось бы провести и воркшоп, и доклад, но, надеюсь, в следующем году, на шестнадцатую конференцию, я к вам приеду. Желаю вам хорошей, творческой, вкусной работы, интересных встреч, интересных разговоров. Будьте сами собой, будьте смелыми, учитесь выражать себя и будьте счастливы. Удачи вам. Ваш Артур Домбровский».

Спасибо, Артур. Я действительно горжусь тем, что наше сообщество поддерживает дружеские связи с другими сообществами. Мне кажется, мы в очень хороших и теплых отношениях с литовским сообществом. Ведита Калинкайте, директор Вильнюсского гештальт-института, даже отпустила своего супруга к нам учиться. У нас есть проект Литовского гештальт-института, Татьяна Меренда. Артур Домбровский сам не приехал, но прислал своего эмиссара.

В этом году украинцам было очень сложно до нас добраться: у них только-только прошла своя конференция. Но Саша Тыманюк полностью впитал дух Украины и привез его к нам.

Если говорить о развитии сообщества, я уже говорила про возраст до пяти лет. Но люди развиваются дальше. Вы помните Эриксона: с шести до одиннадцати лет у человека развивается либо трудолюбие, либо чувство неполноценности. Для гештальт-терапевта это очевидно: либо вы работаете, набираете группы, ищете клиентов, развиваетесь, то есть трудитесь, несмотря на то, что то кризис, то разруха, то лицензирование вводят, то отменяют, то снова вводят. Несмотря на все обстоятельства, вы продолжаете трудиться.

Вопрос этой фазы — по сути вопрос влияния: быть, делать то, что хочу, не бояться ошибаться, искать новые навыки и социальные умения, которых не хватает, чувствовать себя хорошо в разных социальных ситуациях. Но чувство неполноценности может быть всеобъемлющим. И тогда как раз на этом этапе наши клиенты, участники и члены сообщества могут сбегать.

Последняя стадия, на которой я остановлюсь, — подростковая: идентичность или ролевой беспорядок. Поскольку это пятнадцатая конференция, а границы этой стадии — от одиннадцати до восемнадцати лет, наше сообщество как раз попадает в эти рамки. По сути, это переход сообщества от детского к взрослому состоянию. Это и психологические изменения в нашем сообществе, и физиологические: у нас гораздо больше взрослых людей. Еще пятнадцать-двадцать лет назад я сама была, как мне казалось, юной девой, а сейчас уже такая взрослая женщина.

Это тот период, когда родители и взрослые люди либо броди, либо идолы. Идет постоянный поиск ответов на вопросы: кто я, кем я стану, ребенок я или взрослый? Так и сообщества ищут ответы на эти вопросы. Кто я: еще терапевт или уже супервизор? Можно ли быть одновременно терапевтом, супервизором, ведущим групп, тренером, или это противоречит друг другу? Нужно ли дружить со своими учителями или нужно свергнуть их и забыть навсегда? Может быть, эти старики и старушки только мешают жить и отбирают клиентов?

Как разные виды нашей идентичности будут на нас влиять? Например, один учился у Петрова, второй — у Иванова, третий — у Сидорова. Сможем ли мы вместе присутствовать на одной конференции? Или наша профессиональная, почти паспортная принадлежность будет мешать, и мы будем смотреть только на своих и чужих? В чем будет наша настоящая идентичность взрослого гештальт-терапевта?

Конечно, как подростки ищут ответы на эти вопросы, так и мы их ищем. Мы что-то добираем: учимся расстановкам, семейной терапии, арт-терапии. Нет того, кто не знает, что такое метафорические ассоциативные карты, кто не слушал лекции в каких-нибудь других направлениях. Но для того, чтобы идентичность формировалась, очень важна группа равных, группа сиблингов. Собственно говоря, важны люди, которые способны оставаться в этой профессиональной семье.