Близость и насилие в созависимых отношениях

Дорогие друзья, сегодня наша лекция называется «Близость и насилие в созависимых отношениях». Мы начнем с того, что мы рождаемся и существуем. Кто-то живет, а большинство выживает в культуре. В Беларуси еще действовал социалистический строй, в других странах — постсоциалистический. В такой реальности близость оказывается очень желаемой, но во многом недостижимой и пугающей, во многом проецируемой.

Отношения — это то, что диктуется культурой, то, о чем у нас есть представления и о чем имеют представления другие. Но всегда остается большой вопрос: какое представление об этом у меня? Кто я в этих отношениях, чем я наполнен, куда может двигаться это «я»? Есть ли я, есть ли другой в этих отношениях? Могу ли я видеть другого и каков мой багаж к моменту встречи? Этот багаж формируется с рождения и, в принципе, до самой смерти.

Начнем с детства, с рождения мальчика, с того, что происходит в его жизни, когда сосуществуют близость и насилие. Как ни прискорбно, они часто находятся рядом с момента появления человека на свет. Когда я нахожусь в материнской утробе, я, конечно, испытываю благодать, счастье, безмятежность. Но мы живем в реальности постоянных кризисов: войн, послевоенной разрухи, одного кризиса, второго, третьего. Родителю в этом тяжело.

Моя мама может быть частично в депрессии, может бояться. Если она более устойчива, она каким-то образом обеспечивает свою безопасность во время беременности, а значит, и мою безопасность, пока я нахожусь в ней. Но бывают одинокие матери, бывают тяжелые обстоятельства. Жизнь очень разнообразна: мама может депрессовать, бояться. Сейчас много мам, которые сильно боятся, и мы сами пуганы фактом жизни.

И вот мне страшно, но надо появляться на свет и встречаться с такими прекрасными людьми и таким прекрасным местом, как роддом. Там тоже много людей, которые знают, как жить, знают, как меня доставать, знают, что со мной делать после этого. Меня резко извлекают, а времени прижать к материнской груди, естественно, нет. Хотя это является одной из основных потребностей в момент рождения. Так близость с самого начала может соседствовать с насилием.

Я подрастаю, доживаю до двух, двух с половиной лет, и появляется моя прекрасная мама с книжкой по английскому языку или раннему развитию детей. Она с добрыми намерениями, с пониманием, что вырастет великий англичанин, который будет общаться со всеми людьми мира, начинает учить меня английскому. А я совершенно не понимаю, что это такое: я недавно только говорить начал. Мне бы сходить в песочницу, опробовать навыки хождения, снова упасть. Но обо мне заботятся достаточно рьяно, и я вынужден учить английский язык. В два года это совершенно не к месту.

Но ребенок изначально воспринимает родителей как единственную, почти божественную опору и вынужден подчиняться этому правилу. В четыре года я уже балакаю на английском, не особенно понимая, что это такое. Затем мама продолжает мое развитие: «Сынок, ты будешь еще и скрипачом». Меня ведут к учительнице, начинают учить скрипке. Они не понимают, почему я сопротивляюсь, почему скрипка для меня — что-то из разряда инопланетных вещей. Но мне надо сделать так, чтобы я на ней что-то сыграл.

Я начинаю пиликать, хотя в четыре года по физиологии тела и по всем моим кувыркам во дворе я уже состоявшийся акробат. Если бы меня отдали в акробатику к нормальному тренеру, я бы кувыркался, и моя жизнь какое-то время была бы радостной и счастливой. Но акробата учат играть на скрипке, и он становится скрипачом. До четырнадцати лет, пока не сможет сказать «нет», он мучает скрипку своими акробатическими руками, кричит на учителя, на маму и насилует себя. Немножко — только в том смысле, что это продолжается много лет.

Все это время я хожу в садик, а затем появляется папа — человек, который неизвестно откуда приходит и непонятно когда. Возможно, он воспитывался такими же мамами, и вся эта история ему не нужна. Он где-то пьет, болеет с друзьями на футболе, у него свои мужские заморочки. Но иногда он появляется, выдергивает меня в свою мужскую компанию и говорит: «Ты что-то бабой растешь, пойдем-ка железо поднимать. Что это за скрипаческие руки?» Он начинает меня переучивать.

Я люблю его и вынужден переучиваться, потому что это же батя: рядом здоровые дядьки, у них свой мир. Ту сущность, которую внедряли в меня раньше, я начинаю переламывать под другое внедрение. Но ни одно, ни другое никак не соотносится с моими потребностями.

Потом я оказываюсь среди родственников. В шесть лет в пьяной родственной компании меня ставят на стул, дают скрипку и говорят: «А ну сыграй что-нибудь, Марадона». И я, акробатический скрипач Марадона, должен им что-то залабать. Я сталкиваюсь с ощущением, что меня не то что никто не видит — от меня требуют невозможного, чего я вообще не понимаю. Я меньше, слабее, вынужден находиться в этой ситуации и начинаю играть со слезами на глазах.

Когда я проявляю чувства, плачу от невыносимости бытия, мне говорят: «Что ты плачешь? Ты что, не мужик, что ли?» Я понимаю, что мне нужно быть каким-то мужиком. Начинаю искать способы превратиться в него, хотя я совсем еще не мужик и мне до него далеко.

Постепенно мы подходим к близости: к тому, чего человек на самом деле хочет и что он испытывает, находясь в этом мире. Я подрастаю, заканчиваю школу и думаю: надо куда-то идти. Но то количество боли, которое накопилось во мне, уже придавливает. Есть институт, в который все идут строем, непонятно куда. Впереди есть и другой институт — институт брака, который тоже не очень соотносится со мной. Я уже не знаю, чего хочу, вернее, забыл. Я вообще ничего не знаю о своих потребностях.

Кто такой я, уже обладающий навыками насильственного скрипачества, потом каким-то внедряемым образом мужика, затем приписанными мне качествами? Мои потребности были убиты, а чего я хотел — я забыл. И вот я иду в этом потоке. Там есть женщины, надо получать образование — для чего и для кого, неизвестно. Есть институт брака, и все это кажется заманчивым: может быть, там у меня что-то получится.

В это время чудодейственным образом появляется она. Ее жизнь тоже не сказка. Еще находясь в утробе матери, она уже знала, как будет обставлена ее комната, какого цвета будут рюшечки, где будут бантики и что после восемнадцати она обязательно удачно выйдет замуж. Насилие сопровождает и ее жизнь, но в несколько иной, извращенной форме: это насилие через гипертрофированную заботу, через запреты, через сложные представления о жизни, которые ее ждут.

Как порядочная девочка, она с удовольствием внемлет голосам мамы и папы, соответствует их ожиданиям, ходит в красивых платьицах, не ругается, не дерется. Хотя внутри нее может просыпаться множество таких желаний. У нее есть старший брат, который ей очень интересен и к которому она периодически испытывает возбуждение. Но ее сексуальность с раннего возраста подавляют, запрещают всячески проявлять.

Она живет, иногда плачет, грустит — тоже редко. Злиться ей не разрешают. Она ждет принца, который ее спасет, потому что в башне родительских запретов и ожиданий жизнь ее неказиста. Людей вокруг она не замечает, не понимает; встречаться с ними может только исходя из общих ожиданий. Можно обсуждать шмотки, можно обсуждать принца, который придет, но проявлять спонтанную активность уже нет возможности.

Папы, кстати, тоже почти нет. А если он появляется, то очень функционально: отводит в садик, иногда дает денег. По большому счету она его не видит и большой отцовской любви не получает. Периодически на общих праздниках он замечает ее и говорит, какая она красивая. Ради этого она готова на героические поступки: учить английский, танцевать, петь песни.

Со временем она замечает, что отношения между мамой и папой не такие уж прекрасные: иногда мама плачет, иногда папа пьет. Но, будучи хорошей девочкой, она понимает, что все зависит от нее и что она может их спасти. Она начинает обращать на себя их внимание: может плохо учиться, заболеть, начать хотеть того, чего хотеть нельзя. Мужчины ей не очень интересны, она вообще не понимает, кто это такие. Она знает только, что нужно вырасти, выйти замуж и родить детей. Она идет в институт и уже готова к встрече с ним.

Встреча с ним — это одновременно встреча с собой. Она сопровождается мужским инфантилизмом, рожденным из того, что я вообще не знаю и не понимаю, кто я. Я привык, чтобы мной управляли. Даже не привык — я учил в жизни только такую науку. Возможно, хотел бы научиться чему-то другому, но в силу собственной слабости и силы другого получил именно эту науку. По-другому я не умею.

Я ничего не вижу, ничего не знаю. У меня есть какие-то мечты, непонятно какие, неизвестно, какими красками они окрашены. Я мечусь от одной мечты к другой: хочу стать то бизнесменом, то поэтом, то спортсменом, и нигде у меня ничего не получается. Я думаю: вот сейчас встречу ее, и эта принцесса скрасит мою жизнь. И встреча происходит. Она прекрасна, сердце бьется совершенно по-другому.

Но проходит время, и в отношениях я начинаю иметь то же самое, что имел раньше. Из меня хотели сделать функцию, и я в нее превратился. Вроде бы теперь рядом другой человек, все должно быть иначе, но этого не происходит. Я начинаю злиться, что мной управляют, заставляют идти туда, куда я не хочу. Я вынужден приносить деньги, и, кроме денег, от меня, в принципе, ничего не требуется. Я должен быть умным, потому что окружающие — Василий Петрович, Семен Сергеевич — вон какие, а я, получается, никакой.

Я хожу таким никчемным и начинаю сильно злиться. Вроде бы я уже большой, но в собственном доме жена всячески унижает меня, и я вновь приближаюсь к тому унижению, которое переживал раньше. Непроявленной агрессии во мне очень много. В лучшем случае я начинаю проявлять ее и выдавать обратно. А так как я мужик, а мужик, как принято считать, с кулаками, я начинаю бить жену. Или, как другой вариант, ухожу из дома, вымещаю агрессию на детях, пью, играю в танки. В общем, меня, в сущности, как не было, так и нет.

Но и она не на пустом месте начинает унижать мужа. Ведь он должен был ее спасти, на него были все надежды, а он их не оправдал. Ей нужно как-то обходиться со своим разочарованием и яростью. Она продолжает с ним жить, продолжает ждать, что он изменится, начнет зарабатывать деньги, прекратит насилие и сделает ее жизнь сказочной и прекрасной. Но чувство отчаяния и безысходности ее не покидает. Тогда она становится насильником по отношению к себе и отчасти к своему партнеру.

Тут на помощь приходит добрая соседка, которая говорит, что есть такая штука — психотерапия. Кому-то удается попасть в нее при жизни и что-то изменить. А многие так и живут в иллюзии, что завтра что-то изменится. Даже люди, которые приходят в психотерапию, могут воспринимать огромное количество переживаний, поднятых одним щелчком, как насилие.

Терапевт как профессиональный человек не столько обучает, сколько помогает осваивать новый мир. Контакт, предконтакт, постконтакт — все это про жизнь, про бытие, про то «я», которое есть на самом деле, или про того, кем я хотел бы быть. Терапевт сам вырос в определенных условиях, тоже обращался к другим терапевтам, которые живут принципами свободы, равенства, любви, творческого проявления себя. Ему помогли, и он вырос в этом кругу. Чтобы он не навредил клиенту, существуют супервизоры, тренеры, которые поддерживают систему жизненной ориентации на внутренний мир человека.

Как понять, что это близость, то самое, к чему мы все стремимся? Прежде всего, близость — это некоторая интимность, когда вы перестаете играть роли, можете позволить себе проявиться, испытывая при этом легкое смущение, но знаете, что вас не осудят, не отвергнут, что с вами будут рядом. В близости мне не нужно притворяться, не нужно играть роль.

Близость подразумевает некоторую свободу: свободу обращения с собой, своими чувствами, мыслями, свободу в способах их выражения и предъявления. Но близость — это не только радость, это еще и огромное напряжение, и боль. Близость всегда рядом с болью, потому что в ней мы очень уязвимы, нас легко ранить. Поэтому мы изобретательно защищаемся и очень мало рискуем, чтобы находиться в этой близости. И опыт нашего развития тому свидетельствует.

Близость — это способность переносить одиночество. Когда я нуждаюсь в другом, но, зная, что он рядом, могу сохраняться и не растворяться в нем. Близость — это прекрасное чувство, интенция к любви, к любви, которая не уничтожает, не захватывает всю жизнь. Может быть, отчасти захватывает в первое время, но речь скорее о любви бытийной. Я понимаю, что я есть, что могу функционировать, но присутствие любимого человека рядом делает мою жизнь более полной.

Мне не нужно постоянно быть счастливым, как и не нужно, чтобы счастлив был мой партнер. Мне нужно просто быть рядом. Мне достаточно того, что он разделяет мои переживания, а я могу ими с ним поделиться.

Успех психотерапии зависит от того, насколько мы способны устанавливать контакт и быть в нем, насколько готовы рисковать и оставаться в близости, несмотря на все опасности и преграды.

Желаю вам прекрасного, осознанного, а где-то и неосознанного риска на пути к себе, к своим переживаниям; риска быть собой и, будучи увиденным и прочувствованным собой, присутствовать рядом с другим. И чтобы после терапии все сложилось. Должно все сложиться. Ну, не складывается.